СИБИРСКИЕ ЛИТЕРАТОРЫ ВЗЯЛИ ЧЕРЕП ВЕЗАЛИУСА И ПЕРЕСЧИТАЛИ ЕМУ ЗУБЫ. ТАК ПОЯВИЛСЯ ЖУРНАЛ

ТЕКСТ: КИРИЛЛ ГОРБАЧЕВСКИЙ И ОЛЕГ ЛУНЁВ-КОРОБСКИЙ

Андреас Везалий — человек, поправивший Аристотеля. Не важно, что речь шла о том, что у мужчины 32 зуба, а у женщины якобы все 38. На самом деле Везалия можно назвать отцом анатомии — одним из первых, кто на своих лекциях для иллюстративности препарировал трупы.

Сибирские литераторы взяли череп Везалиуса и пересчитали ему зубы в надежде, что так можно подтолкнуть человека к доверию и следующему за ним соприкосновению. С их литературой в частности.

За плечами редакции
«Везалиуса» (теперь одноимённого журнала) уже девять концептуальных номеров, наполненных, как и человеческое тело, многочисленными и разнообразными вещицами: от поэтической желчи до костных структур критики-эссеистики, которая может казаться хрупкой, может быть скрыта под плотью и кожными покровами. Кожные покровы могут быть в свою очередь напичканы пышной шевелюрой волос/свиной щетиной/робким пушком на подбородке и т. д.

Как и с человеческим телом, с литературой можно проделывать многочисленные и разнообразные вещицы: отсекать лишнее и жизненно важное, лишать кислорода, двигать к пределу механических/физических/психических возможностей, подвергать воздействию вирусов, разрушительным воздействиям всех мастей.

Редакция «Везалиуса» играет на богатом поле, и его богатство во многом обязано самому себе. В конечном итоге, все мы редколлегия своих собственных тел, а вопрос доверия это всегда вопрос этически-эстетический, выходящий за пределы анатомического чертежа. Сколько зубов у сибирской литературы? Это вопрос, который следует задать самостоятельно, и «Везалиус»
предлагает это сделать, приглашая к доверию/соприкосновению с ним.

Наш редактор Олег Лунёв-Коробский взял грязную работу на себя и поговорил с Кириллом Горбачевским, главным редактором журнала, о последнем выпуске «Везалиуса» («Цирроз» — прим. ред.), вышедшем 1 апреля. Заявленный как попытка переосмысления идеи, девятый номер стал особым куском выстраиваемого тела. О рефлексии, таящейся за кровью и мускулами этого продукта, и будет речь.
Про что этот номер? Звучит как абсурдный и тупой вопрос. Но если задавать концептуальные вопросы, на них будут даны концептуальные ответы. Концептуальный ответ — это ответ, завёрнутый в концепцию, скрывающий в себе либо пустую риторику, либо уже давно известный ответ под новым ярлыком. Ещё раз: про что новый «Везалиус»? Концепт, оправдывающий своё содержание; просто форма для какого-то способа рефлексии/любования; или всё это — слишком длинные слова, и можно сказать предельно просто, как все всегда и во всём хотели бы?

Смотри. Ответ на самом деле лежит на поверхности, и, чтобы его узнать, не нужно брать у меня комментарий, нужно прочитать сам номер, что, думаю, ты уже давно сделал. Если есть желание узнать про подоплёку — постараюсь ответить наиболее внятно.

Этот номер стал результатом затяжного кризиса. Я ещё где-то с 4-5 номера начал понимать: то, что мы делаем — не особенно интересно как для читателя, так и для меня самого. И в техническом, и в идейном, и в каком угодно другом плане. Наша, условно моя, манифестативность и гравюры — это вещь на один-два раза. Скандально, необычно, да. Но на третий раз анекдот перестаёт быть смешным. Я очень долго думал, как можно сделать так, чтобы, оставшись более-менее в рамках существующего, сделать что-то новое и интересное. Это была сугубо личная потребность. То есть мне тупо самому стало скучно заниматься журналом. Поэтому назрела необходимость сделать что-то интересное или хотя бы попытаться. Для меня этот номер в первую очередь про вёрстку и дизайн; про идею, которая долго и мучительно продумывалась четыре месяца. Вот так всё просто и не очень интересно. В какой-то степени он (номер — прим. ред.) — работа над ошибками.

От этого вопроса отходят более мелкие: из серии — какой смысл в критической статье внутри номера (она обыгрывает те же сюжеты, что коротко в первом вопросе назвал Олег — о форме и содержании в общем смысле — прим. ред.)? Читающий её не может решить для себя — это человек извне? Это намеренный ход? Что он показывает? Статья слишком большая и многозначительная, упоминает все варианты, но своего ответа не даёт. Поэтому и вопрос — зачем надо было отдавать под эту статью столько места?

Потому что это хороший текст. Номер изначально задумывался полемичным. Полемичность худо-бедно реализована на уровне речи самого человека-журнала. Изначально ничего такого в планах не было; я очень случайно набрёл на эту статью, и в дальнейшем она допиливалась специально для журнала. Почти месяц, кстати. Многозначительная? Большая? Своего ответа не дает? Так в этом и весь прикол. Я гораздо более ценю сам процесс рефлексии, чем какие-то конечные выводы. Статья яркая, едкая и злобная, потенциально резонансная и правдивая. Не во всём, может быть, но в очень многом.

И всё-таки, в какую игру вы играете? «Пока прикольно — делаем, и будь что будет»? Или есть однозначные намерения и желания, которые питают «Везалиус»? Опять же, максимально однозначно и коротко, а не «бля, реанимируем культурную рефлексию, мы Сибирь, искусство нужно разнообразить». Всё это и без этих вопросов и ответов очевидно. Ближе к чему-то одновременно личному и простому. Какой смысл журнала вообще? Что было изначально, как это преображалось в пути, и что теперь стоит сверхзадачей?

Не совсем понял суть вопроса. Почему изначально предполагается наличие какой-то сверхзадачи?

Сама фигура Везалиуса — это интересно, но какой в глубине был аргумент в пользу именно Везалиуса? Кто-то просто фанатеет от рисунков? Я думаю, что аргументация выбора его как основы для конструкции может многое сказать о журнале и его создателях, а ведь этого мы и хотим — узнать, что хотят люди из «Везалиуса» сказать своим «Везалиусом»?

Всё просто до идиотизма. Даже комично. Идея концепции принадлежит Исламу. Только если Ислам воспринимал это на серьёзных щщах, то для меня это был интересный опыт моделирования какой-то целостной концепции. Делать простой литературный журнал — это скучно даже технически. В этом всём, по крайней мере, в моей личной интерпретации, нет какого-то глубокого смысла. Чисто игровая модель. Даже поверхностная, на самом деле. Рассчитанная на внешний эффект, на эпатаж. Вот так всё просто и неинтересно. Это, кстати, связано и с последним номером. Со временем мне самому надоело делать что-то настолько очевидно эпатажное. Но момент игры остался. «Цирроз» в многих смыслах — самоирония «Везалиуса».

Мне нравится узнавать мнения людей о глобальной ситуации. О среде русской литературы — не «есть ли у нас хорошие писатели» или «когда напишут новый великий роман», а, может, о некой конкретике, типа, «что необходимо прочитать, чтобы самому себе ответить на вопрос о сегодняшней ситуации в русской истории и литературе, куда мы идём?» Вечно это спрашивают. Кого почитать, чтобы не стало скучно от предложенного.

Хорошей литературы много даже сейчас. Не люблю глобальные вопросы, потому что не ощущаю за собой того уровня компетентности, чтобы на них отвечать. Да, это говорит тот самый человек, который строчил пафосные форшпили. Но я скажу, что хорошая литература сейчас по многим причинам (в том числе и самым приземлённым, экономическим) не востребована за пределами кружков двух с половиной специалистов-филологов или просто увлечённых людей. Её практически не существует за пределами специальных премий и микроскопических издательств. Читать — любой текст, который отмечен премией Андрея Белого, «у колонны есть хорошие русскоязычные тексты», вот это всё. Я ловлю себя на мысли, что на ум приходят авторы и тексты минимум 20-летней давности. Я плохо слежу за новинками. Может быть, в этом дело. С другой стороны, «будущее русской литературы — это её прошлое», и сейчас современно звучат Драгомощенко, Владимир Казаков (которого «Гилея» издавала), всевозможные Некрасовы, Приговы, Кибировы, Ждановы, Буйды. Не знаю, как ещё ответить на этот вопрос.

Я вдруг понял, что для меня самый интересный вопрос был про «сверхзадачу».

Сама идея того, что разнородную группу текстов можно объединить какой-то сверхзадачей — порочна. Всегда будет прореха, если эти тексты не принадлежат к одной школе, объединению и т. д. Если хочешь, основная идея — это дать хорошим текстам публику. Мне по-настоящему хочется, чтобы того же Трунина (Роман Трунин, один из участников последнего номера журнала — прим. ред.) знали за пределами каких-то узких тусовок, потому что он талантливее каждого второго графомана с «букером» (а я их перечитал немало). Вот это.

Сверхзадача в виде какого-то общего концепта вносит в тексты постороннюю семантику. От этого я и попытался уйти в «Циррозе».

Если мы пытаемся рефлексировать тексты и журналы как что-то более-менее глубокое, мы занимаемся глупостью? Вот, наверное, интересный вопрос, потому что ваш ответ больше превращается в вариант «просто принимать правила игры». У меня ощущение от ответов некое, не то, что «стерильное», но, вот, опять же, я в позиции желающего «сенсации» («правды»). И с такой позиции твои ответы — это как пресс-конференция спецслужб после катастрофы. «Что-то случилось, мы работаем». Ничего, за что можно зацепиться. «Просто тексты, мы просто работаем». А я такой: «Ну, блин, дайте зацепку». На этом я бы остановился.

Ну, как сказать. Я не знаю, какого рода сенсации ожидались. Это обычная работа, которую можно делать хорошо или плохо. Основная задача — открыть читателю интересные тексты. Но эти тексты не обладают никакими символическими регалиями, поэтому приходится придумывать какую-то обёртку. Этот подход имеет свои издержки, поскольку люди, которые воспринимают концептуальную оболочку чрезмерно серьёзно, мы их отпугнём. Зато он позволяет привлечь внимание. Просто дело в том, что сейчас даже хороший текст никому не нужен. Читатель боится неизвестного и неоднозначного, потому что у большинства нет того бэкграунда, который бы позволил сформировать оценку. Читатель видит текст и боится его, потому что не знает, как его оценить. Ведь можно прослыть тупым. Вышестоящие символические инстанции в виде критиков, издателей или университетских преподов не задали модальность оценки. Чего уж, даже тексты с регалиями зачастую никому не нужны. Кто, кроме филологов, помнит Бутова, Славникову и прочих Иличевских? Это хреновые авторы, но премированные. Но даже премия ничего не гарантирует в условиях, когда решают великий рандом и маркетинг.

Да, я понимаю, что позиция спорная, но я действительно считаю, что большая часть читателей нуждается в красивой и скандальной обертке. Чего сказать, если даже дипломированные филологи зачастую не понимают, как работает литературный троп, когда сетуют на его нереалистичность.