ГАЛСТУК

ЕВГЕНИЙ ДОРОЖИН





БЕШЕНСТВО

Н. открыл глаза и увидел, что пол находился слишком низко, а ноги в лакированных туфлях стояли на простеньком табурете. Его взору открылся непривычный ракурс ванной комнаты: он видел её с неустойчивой возвышенности. В руках его покоилась петля и кусок зеленого мыла. «Почему?» — спросил про себя Н. Он поднес мыло к носу и принюхался – пахло хвоей, почти настоящей, но с ноткой искусственности. Оглядев свое отражение, Н. спустился с табурета и, оправив пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Переведя взгляд на петлю, пожав плечами, он набросил ее на шею и заложил под белоснежный хлопковый воротник, затянув ее подобно галстуку; следом верхняя пуговица была застегнута, а низ веревки бережно спрятан под пиджак.

«Этот галстук идеально подходит к костюму. Надо чаще его надевать» — Н. был безумно рад тому, что сегодня ему не пришлось рыться в гардеробе номера в поисках лучшего галстука: регат выглядел дешево и небрежно, а широкие виндзоры будто надсмехались над его полной фигурой. Да и расцветки всех их брызгали отвратительностью: глянцево-красные, с неясной фактурой капель, падающих в лужу мочи, зелено-желтые в клетку полоски, напоминающие о мерзких Бразильских фавелах; бабочки, что отторгают своей напыщенностью и в любом случае крепко давят на шею, заставляя задыхаться. Или угольно-черные узкие галстуки, что высшее общество обычно принимает за чистую скорбь вкупе с вечерним костюмом Н.

Н. открыл глаза и увидел, что пол находился слишком низко, а ноги в лакированных туфлях стояли на простеньком табурете. Его взору открылся непривычный ракурс ванной комнаты: он видел ее с неустойчивой возвышенности. В руках его покоилась петля и кусок зеленого мыла. «Почему?» — спросил про себя Н. Он поднес мыло к носу и принюхался – пахло хвоей, почти настоящей, но с ноткой искусственности. Оглядев свое отражение, Н. спустился с табурета и, оправив пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Переведя взгляд на петлю, пожав плечами, он набросил ее на шею и заложил под белоснежный хлопковый воротник, затянув ее подобно галстуку; следом верхняя пуговица была застегнута, а низ веревки бережно спрятан под пиджак.

«Этот галстук идеально подходит к костюму. Надо чаще его надевать» — Н. был безумно рад тому, что сегодня ему не пришлось рыться в гардеробе номера в поисках лучшего галстука: регат выглядел дешево и небрежно, а широкие виндзоры будто надсмехались над его полной фигурой. Да и расцветки всех их брызгали отвратительностью: глянцево-красные, с неясной фактурой капель, падающих в лужу мочи, зелено-желтые в клетку полоски, напоминающие о мерзких Бразильских фавелах; бабочки, что отторгают своей напыщенностью и в любом случае крепко давят на шею, заставляя задыхаться. Или угольно-черные узкие галстуки, что высшее общество обычно принимает за чистую скорбь вкупе с вечерним костюмом Н.

Сегодня для Н. был особый день, когда на неизвестное мероприятие галстук нашел себя сам. Он был в меру узок, имел красивый узел и не давил, даже почти не ощущался. Мужчина смотрел на свои стиснутые в улыбке зубы и ногтем ковырял остаток зелени, застрявшей меж них, по-видимому, накануне, параллельно пытаясь понять, какое событие запланировано на сегодня и нужно ли быть безупречным.

Н. открыл кран и приподнял рукава. Поленившись снять пиджак, он намочил руки и хорошо намылил их хвойным мылом, втянув в себя этот ненавязчиво-прекрасный искусственный запах. «Если мыло есть, значит руки должны быть чисты. Если оно приятно пахнет, то я обязан касаться чудесных женщин сегодня» — такова была логика Н. — человека, который был способен решать судьбу чистоты своих рук без внешней помощи.

Сегодня для Н. был особый день, когда на неизвестное мероприятие галстук нашел себя сам. Он был в меру узок, имел красивый узел и не давил, даже почти не ощущался. Мужчина смотрел на свои стиснутые в улыбке зубы и ногтем ковырял остаток зелени, застрявшей меж них, по-видимому, накануне, параллельно пытаясь понять, какое событие запланировано на сегодня и нужно ли быть безупречным.

Н. открыл кран и приподнял рукава. Поленившись снять пиджак, он намочил руки и хорошо намылил их хвойным мылом, втянув в себя этот ненавязчиво-прекрасный искусственный запах. «Если мыло есть, значит руки должны быть чисты. Если оно приятно пахнет, то я обязан касаться чудесных женщин сегодня» — такова была логика Н. — человека, который был способен решать судьбу чистоты своих рук без внешней помощи.
Посмотрев на себя в последний раз перед выходом, он дополнительно улыбнулся оскалом, провернув запомнившуюся фразу: «Можно улыбаться. Улыбаться и быть подлецом». Н. поправил пиджак, свой галстук, отряхнул для спокойствия штаны и, пятясь назад, скалясь своему отражению, вышел из ванной. За дверью – типичный коридор отеля: пафосные светильники, желтые стены с картинами неизвестных художников, пышные как платья невест шторы – в тон игривому, вечно-праздничному антуражу; и так далее длинной дорогой.

Лифт был в конце коридора. Н. шел и приглаживал рукой, как ему казалось, торчащие на макушке набриолиненные волосы. Чем ближе он подходил к лифту, тем больше волнения ощущал. В животе все будто стянуло, а улыбка стала чуть менее уверенной. «У меня есть всего лишь двадцать этажей, чтобы придумать речь. И я даже не знаю ее предмета; я даже не знаю времени, к которому должен явиться», — мысль была внезапной и ошеломительной. Он выцарапал взглядом часы на стене коридора: «8:65. Значит ли это, что я опаздываю на 5 минут?» Перед дверьми лифта Н. собрался, сложил руки в замок и начал подбирать слова, по типичному клише для своей речи. Двери открылись, Н. вошел и плавно нажал на кнопку, вцепившись глазами в табло с номером этажа. Все ниже и ниже речь собиралась по кусочкам. Мужчина поднес свою ладонь ко рту, чтобы убедиться в свежести дыхания. Оно было пристойным, не более.

Перед его глазами открылся зал, заполненный красивейшими людьми. Н. вступил на красную дорожку, ведущую к сцене, и, расслабленно двигаясь, ловил на себе восторженные взгляды всех присутствующих персон. Те в свою очередь одарили его волной аплодисментов и бурных оваций. На сцене стоял человек в белом костюме и планшетом в руках. Подойдя к микрофону, он с громкой улыбкой произнес:

Посмотрев на себя в последний раз перед выходом, он дополнительно улыбнулся оскалом, провернув запомнившуюся фразу: «Можно улыбаться. Улыбаться и быть подлецом». Н. поправил пиджак, свой галстук, отряхнул для спокойствия штаны и, пятясь назад, скалясь своему отражению, вышел из ванной. За дверью – типичный коридор отеля: пафосные светильники, желтые стены с картинами неизвестных художников, пышные как платья невест шторы – в тон игривому, вечно-праздничному антуражу; и так далее длинной дорогой.

Лифт был в конце коридора. Н. шел и приглаживал рукой, как ему казалось, торчащие на макушке набриолиненные волосы. Чем ближе он подходил к лифту, тем больше волнения ощущал. В животе все будто стянуло, а улыбка стала чуть менее уверенной. «У меня есть всего лишь двадцать этажей, чтобы придумать речь. И я даже не знаю ее предмета; я даже не знаю времени, к которому должен явиться», — мысль была внезапной и ошеломительной. Он выцарапал взглядом часы на стене коридора: «8:65. Значит ли это, что я опаздываю на 5 минут?» Перед дверьми лифта Н. собрался, сложил руки в замок и начал подбирать слова, по типичному клише для своей речи. Двери открылись, Н. вошел и плавно нажал на кнопку, вцепившись глазами в табло с номером этажа. Все ниже и ниже речь собиралась по кусочкам. Мужчина поднес свою ладонь ко рту, чтобы убедиться в свежести дыхания. Оно было пристойным, не более.

Перед его глазами открылся зал, заполненный красивейшими людьми. Н. вступил на красную дорожку, ведущую к сцене, и, расслабленно двигаясь, ловил на себе восторженные взгляды всех присутствующих персон. Те в свою очередь одарили его волной аплодисментов и бурных оваций. На сцене стоял человек в белом костюме и планшетом в руках. Подойдя к микрофону, он с громкой улыбкой произнес:

— Господин Н. Мы как раз ожидали вашего прихода, без вас начинать никак нельзя.

Н. улыбнулся ему в ответ и, молитвенно сложив ладони, ответил, приближаясь к ступеням:
— Мои часы отстали на пять минут. Прошу простить за задержку и свою бестактность.

— О, ничего страшного, такое безусловно случалось со всеми. Позвольте я помогу вам забраться сюда.

Н. из вежливости принял помощь и встал по левую сторону от человека в белом. На шее его висел бьющий в глаз вишневый галстук. Зал аплодировал, множество людей с вожделением смотрели на Н., словно на своего мецената. Мужчина в белом отметил безупречный галстук Н. и принялся к представлению церемонии. Н. все это время пытался понять, к чему же все это приурочено, и почему он играет такую важную роль. Почему все эти люди так восторженно на него смотрят.
— Господин Н. Мы как раз ожидали вашего прихода, без вас начинать никак нельзя.

Н. улыбнулся ему в ответ и, молитвенно сложив ладони, ответил, приближаясь к ступеням:
— Мои часы отстали на пять минут. Прошу простить за задержку и свою бестактность.

— О, ничего страшного, такое безусловно случалось со всеми. Позвольте я помогу вам забраться сюда.

Н. из вежливости принял помощь и встал по левую сторону от человека в белом. На шее его висел бьющий в глаз вишневый галстук. Зал аплодировал, множество людей с вожделением смотрели на Н., словно на своего мецената. Мужчина в белом отметил безупречный галстук Н. и принялся к представлению церемонии. Н. все это время пытался понять, к чему же все это приурочено, и почему он играет такую важную роль. Почему все эти люди так восторженно на него смотрят.
— А теперь свое слово скажет сам господин Н. — прокричал мужчина в белом и усиленно принялся хлопать в ладони, задав залу образцовый пример.

Гул хлопков нарастал с неимоверной мощью. Зал разрывало криками восторга. Все это напомнило нагнетание атмосферы в оркестре хаоса. Мужчина в белом подтянул героя вечера к микрофону и учтиво отошел за кулисы. Н. предупредительно откашлялся, но зал не утихал. Он продолжил улыбчиво кивать в тон растущему гулу, пытаясь ознаменовать начало речи, ощущая неловкость и легкий страх перед затянувшимся восхищением. Тем временем, мужчина в белом вернулся из-за кулис, поставив рядом с Н. табуретку. Движением руки он указал оратору на нее. Тот встал, подчинившись жесту. Микрофон был поднят до возвышенного рта Н, но оркестр хаоса стал еще громче, пропорционально его высокому положению, не позволяя сказать ему ни слова. Это начинало распирать оратора изнутри. Он чувствовал войну восхваляющего гула и страха перед затяжным полетом молчания в груди, и только и делал, что улыбался да поправлял манжеты, совершенно не заметив того, что ведущий привстал на табуретку Н, аккуратно достал низ его галстука из-под пиджака и повязал его на крюк, спущенный из поднебесья сцены. Буйство продолжало гулять по залу, а герой ожидал начала своей безмерно благодарной речи. Наблюдая настолько громкие овации, Н. заметно вспотел, его глаза бегали по безликим головам столь обожающего его общества, и ждал последнего издыхания гула, чтобы начать заливаться высокими словами со своего высокого табурета.
Мужчина в белом пнул постамент, держащий на себе тело Н. Оно опустилось вниз, повиснув в петле, дергаясь и задыхаясь, в неспособности зацепиться руками за жизнь. Тело раскачивалось маятником, выделяя все самое ужасное и недостойное упоминания в высшем обществе, но общество продолжало обожать своего героя, пока тот не перестал подавать какие-либо признаки жизни.

Когда все утихли, мужчина в белом опустил к себе микрофон, на фоне повешенного повторно выразил ему благодарность, пожав побледневшую руку, пахнущую хвоей, и пригласил присутствующих на фуршет.
Мужчина в белом пнул постамент, держащий на себе тело Н. Оно опустилось вниз, повиснув в петле, дергаясь и задыхаясь, в неспособности зацепиться руками за жизнь. Тело раскачивалось маятником, выделяя все самое ужасное и недостойное упоминания в высшем обществе, но общество продолжало обожать своего героя, пока тот не перестал подавать какие-либо признаки жизни.

Когда все утихли, мужчина в белом опустил к себе микрофон, на фоне повешенного повторно выразил ему благодарность, пожав побледневшую руку, пахнущую хвоей, и пригласил присутствующих на фуршет.