«МЕЧ-ТРАВА»
МАРЫСЯ
ПРОРОКОВА

— Муравьишка, вставай, сынок...

Из-под деревянных ставень — голубоватый предрассветный холодок. Отец присел на корточки возле кровати и положил тяжелую ладонь на ватное лоскутное одеяло.

— Не могу, снова нога затекла.

— Время ещё есть, потри и спускайся. Поезд через полчаса.

Гек приподнимает одеяло как целый пласт мутного сна. Такое глупое ощущение: нога совсем не чувствуется, но кожа на ней будто колючая. Последние полгода, кажется, всякую ночь его ноги подрастают на полсантиметра.

На маленькой улице еще не погасили фонари. Домой мимо ночлежки возвращаются пьяницы и их растрепанные подруги.

В поезде отец накроет Гека пледом и через полтора часа мерного покачивания они прибудут к маме. Медленно-медленно поезд подползет к платформе, и будет маленькая мама — румяная и свежая, будто булочка с корицей.

Они пойдут, осторожно глядя под ноги, по рыжим рельсам, вдыхая запах дыма, а потом поднимутся по насыпи. На светлой кухоньке мама угостит их получёрствым пирогом или ещё какой-нибудь пакостью. Мама светится спокойствием и довольством, а отец — тревогой. Гек не любит эти поездки, но, кажется, чувствует, что его присутствие нужно отцу.

Сегодня от отца сильно пахло спиртным. Гек помнил, когда впервые увидел его таким: свинцовое лицо, глаза, налитые кровью. Мама что-то лепетала и пятилась. Отец разбил бутылку и направил на неё острие.

Это было где-то на задворках, в сумерках. Гек закатал брюки и шлёпал по дороге туда-сюда. Еще не остывшая после знойного дня пыль нежно обнимала босые стопы. Гек схватился рукой за высокую меч-траву и решил проверить, выдержит ли она его вес.

Мама вскрикнула. В ближайшем дворе залаял волкодав. В окнах зажёгся свет. Гек не удержал равновесие и упал. Шершавые листья меч-травы оставили на ладони глубокие порезы.

Отец рыдал, мама молчала. Бутылка покатилась по дороге вниз. Гек не думал, что его это касалось, но ни на минуту не сомневался, что отец прав.

Кровь с его ладони алыми бусинками катилась на дорогу. Они брели молча.
В те редкие минуты, когда Гек оставался с мамой наедине, он совсем не чувствовал себя сыном и ребенком, а её — матерью. В ней было что-то раздражающее. Она постоянно хохотала, закидывая назад увитую тугими медными кудряшками голову и обнажая белоснежную шею с синими венами.

Однажды мать посадила его на краешек кровати и устроилась рядом.

— Понимаешь, господь создал всех нас любимыми. И мы должны помнить об этом и любить друг друга. Все, понимаешь? Ведь люди не вещи. Они не принадлежат друг другу.

Гек подумал, что не любил её никогда, и что вполне может представить, что эти мягкие душистые руки никогда не коснутся больше его лица.

В другой раз Гек с отцом задержались у мамы дольше обычного, так как нашлась и для них работа. Рядом с мамой отец расцвел. Казалось, что спина его распрямилась и морщины разгладились. На дворе, усыпанном опилками, отец что-то мастерил, а мать нанизывала шипящие соком яблочные дольки на нитку, чтобы засушить на продажу. Огромный таз с яблоками стоял между её ног, за работой она мурлыкала что-то себе под нос, время от времени обмениваясь с отцом лукавыми взглядами.

В конце августа в деревне праздновали снятие первого урожая. Погода выдалась на редкость тёплая.

Мать весь вечер танцевала со своим кузеном, а отец пил со старшими мужчинами и даже не смотрел в её сторону.

Ближе к полуночи над речным плесом взошла огромная белая луна. Гек катался на лодке вдоль берега. Сквозь заросли камыша на тёмной водной глади пестрели брызги праздничных фонариков. Рассохшаяся лодка покачивалась на волнах, Гек лежал на спине и смотрел на звёзды, чуть поодаль и чуть выше всего происходящего.

Цикады, светлячки, мирные и сонные разговоры сельчан. Жадные комары и всполохи ветра по сухому тростнику.

Сойдя с лодки, Гек увидел отца. Будто больная старая собака тот стоял на полусогнутых ногах, а в руках у него был камень. На скамейке, под раскидистой старой яблоней мама хохотала с кузеном, положив голову ему на плечо.

Отец наступил на гнилое яблоко, рухнул на землю и лишился сознания. Мать не видела этого. Сквозь темноту её можно было различить по светящемуся платью, а звонкий смех вскоре сменился шуршанием ткани и шёпотом.

Гек не смог поднять отца на ноги и долго выбирал между страхом, что отец простудится на сыром речном песке и страхом вызвать пересуды, обратившись за помощью.

Он принёс воды и теплую куртку. Спустя час отец очнулся. За это время мать с кузеном куда-то упорхнули. Дома, лёжа в кровати и отгоняя от ночника мотыльков, Гек слышал, как за стеной отец выкрикивает матери шамкающие, шлёпающие, хлюпающие слова, будто тонет в болоте, хватаясь из последних сил за меч-траву.

Примерно спустя год в один из приездов к матери они втроём гуляли по полю. Начинался дождь, блестели молнии, и, спрятавшись под отцовым плащом, они бежали в укрытие что есть сил, но все равно промокли. Дома отец разжёг камин, а мама сварила какао и принесла Геку на тарелке тёплого хлеба с маслом.
Под грохот капель о крышу Гек рассматривал узор на выцветших ситцевых шторах.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я очень люблю тебя и папу.

Гек кивнул. Конечно же она любит. Так же сильно, как соседок, как левкои с саду у своей тетки, как всех певчих птиц в окрестных рощах, как все земные создания, а любит она их, видит бог, всей душой.

Она прижала Гека к груди. Медные волосы пахли грозой, а сама она была холодной и круглой, как упругое тесто. Это был последний раз, когда Гек видел её.

— А что с твоей матерью, Гек?

— Видать, нашла себе свиту побогаче и повеселей?

— Помоложе, ты хотел сказать!

— Конечно, с твоим папашей-то уже не попляшешь.

Гек схватился за нож.

— Что-то твой папаша сегодня неважно выглядит, не перебрал ли он вчера?

Гек схватился за нож.

Отец сдавал с каждым днем, и вскоре уже не мог работать. Гек трудился за двоих и прятал от отца заработанное, но отец находил возможность пить в долг.
От матери Гек унаследовал медные волосы и ореховые, чуть раскосые глаза. От отца он не унаследовал ничего, кроме пессимизма. Уже к пятнадцати годам Гек перерос отца на целую голову. В костлявом, лопоухом, ротастом мальчишке не было ничего от атлетичного блондина-отца. Подозрения сгущались и вскоре заполнили отцову голову беспросветной мутью.

Не имея таланта к учебе, Гек отлично обращался с инструментами. Он часами проживал в столярной мастерской, возясь с рубанками и стамесками ещё тогда, когда едва держал в руке карандаш. Несмотря на вздорный характер, Гек полюбился старшему мастеру своей сметливостью и почти мистическим контактом с материалами. Мастер считал Гека лучшим учеником и прятал его под своим столом, если надо было прогулять контрольную.

После того, как мать ушла, перед Геком открылось два пути: закрыть глаза, заткнуть уши, жить руками, сутки напролет созидая из бесформенной материи предметы и линии — в замкнутом, утробном, эгоистичном довольстве, в тепле, среди запаха опилок и мебельного лака; либо увезти отца прочь от позора, от воспоминаний, от пьющих по соседству приятелей. Мастер умолял Гека не уезжать, но тот решил, что только бесконечному движению под силу спасти отца от черноты, разъедающей голову изнутри.

Меняя города, они повидали десятки ночлежек, десятки таких вот деревянных ставень и лоскутных одеял. Десятки миль усыпанных щебнем железных дорог, десятки миль размытых летними ливнями проселков, десятки миль болотистых просек. Часами шагая плечом к плечу, они забывались.

— Муравьишка, вставай, сынок... Поезд через полчаса.