ОЛИВКОВЫЕ
ИКРЫ

САША ХРАМОВА










БЕШЕНСТВО

Пурпурные надувшиеся тучи скопились над Пресненским районом и давят на серые прямоугольные крыши, а те гулко отвечают свинцовым каплям дождя. В распахнутое окно рвется бесстрастный сырой ветер и отпечатывается на оливковой коже мурашками — это крошечные жители на твоих, Анат, помеченных солнцем икрах. От холодных стен веет старостью, и обои под потолком свисают печальными уголками. В углу — проигрыватель, игла шипит и ворчит, но послушно пилит пластинку, и оттуда плывет скверно записанный, тянучий, ползучий блюз. Дым вырывается из моего рта и кружит на уровне глаз, цепляясь за воздух, делает круг, круг, круг. Твои глаза закрыты, Анат, а рот приоткрыт, сидишь странно, как деревянная кукла, — руки упираются в пол, а ноги вытянуты вперед.

Саксофон кружит барабаны в возбуждающем танце, пляшущие звуки фортепиано, оранжевые и желтые завитки в моей пьяной голове; ритм раскачивается, вдруг — вверх! и снова падает, скользит. Джек Дюпри разжигает нас, его пальцы галопом скачут по клавишам фортепиано и:

Say good-bye, good-bye to whiskey,
Lord and so long to gin,
I just want my reefer ,
I just wanna feel high, again...

Вся мансарда плавает у меня перед глазами. Музыка сломила нас быстро, мы размякли и расслабились, и еще дешевое вино, нет, я уже сильно пьян. «Все уравновешивается, — думаю я. — Если бы все люди на планете разом посочувствовали одной и той же смерти в равной степени, как страдает от этой смерти мать или жена мертвеца, случился бы перегруз, вот тогда начался бы настоящий содом, посему все переживают там, где им только положено. Хотя что есть беспорядок? Зияющая пропасть, бесформенность, из которой вышло все, не существуй хаоса, мы не узнали бы, что такое упорядоченность. Темная мощь творящей природы в этом страшном, но исключительном ее виде. Стремление к порядку не всегда рационально, равно как и не всегда рационально стремление к рациональному решению задачи».
— Хорошо здесь.

Голос Анат идет откуда-то издалека. А там, в углу, уже скрипит новый голос — это Биг Джо Тернер:

Woke up this morning,
Blues all around my bed,
Thought about you baby
And got dizzy in the head


Я опускаюсь на локоть и смотрю на ее лицо.

— Ангел может нарисовать тебя, почему я раньше не думал об этом? У тебя красивые уши — тонкие и прозрачные, как из бумаги.

— Он будет рисовать долго, три часа, а потом я подойду к нему — а на холсте ничего. Пусто. Я не готова.

Анат вздыхает и отхлебывает вина прямо из бутылки. Я тяну ее за руку, она отдергивает ее, но потом сразу подается вперед, мы смыкаемся лбами. Я смотрю пристально, она тоже; наклоняется вбок, и долгий поцелуй уносит нас. Аккуратно опускаю ее на пол и осторожно расстегиваю пуговицы, она плачет, укрывает лицо в ладонях, я уже привык. Вдруг отталкивает мои руки, садится и обнимает нежно, и мы сидим так, почти голые, но скоро снова ложимся рядом, и я снимаю с нее все, что осталось, — туфли и трусики, она шепчет что-то, а в моей голове переливаются двенадцать тактов — четыре такта на тонике, два — на субдоминанте и тонике, еще два — на доминанте и тонике
Иллюстрация: Дима
Ребус