текст: илья данишевский
иллюстрация: маша чёрная

Начало в городе на реке. С любовью; пересекая мост над заснеженной западней, чьи балки обмотаны колючей проволокой, на ту сторону, чтобы рассматривать югендстиль, сохраняя — накладывая фильтры — рождественской открыткой. Это не для чего сохранять, потому что вообще-то ты бывал в Риге. Заснеженной западней промерзшие железные пласты, деревянные коробки, коты, свернувшиеся в другие напоминания, птичий рынок, где отец выбирает себе щенка, которого собирается подарить мне, чтобы болезненного мальчика привинчивать к пространству, никуда не сбегающая тревога человека, сэкономившего на презервативах и отказавшегося прерваться вовремя, затем все остальное, чтобы после размена квартир оказаться с моей матерью на одной лестничной клетке со своими родителями, наконец, покупает мне щенка, чтобы исполнить обязательства; так же, как однажды никто не спрашивал его совета, он выбирает в моем присутствии то, что лучше прочего — на его взгляд — подходит к моим глазам, как все остальное происходило вроде бы под его строгим надзором, под проникающим вниманием, без всякой его власти. Мы остаемся со щенком наедине в его машине, замерзший город. Когда матери нет рядом, он разрешает мне ездить в машине без шапки, а себе курить, он разрешает мне назвать щенка так, как мне хочется, как будто того первого раза, когда нашего пса размотало о бампер не существует, и мы начинаем все заново. Рассматриваю город, чтобы оправдывать разрешение консульства на пребывание в нем, чтобы представлять, что однажды расскажу тебе о том, что увидел, когда снегопад идет на убыль. Звонок матери достигает меня на мосту, затем в старом городе, чтобы узнать, когда я смогу перевести ей деньги, напомнить о тех тяжелых днях, спросить, как погода и наполнена ли Европа лесбиянками, чтобы спросить, не могу ли я поскорее найти кого-то, кто хотя бы отсосет у меня, потому что она не намерена терпеть мой раздраженный тон, чтобы узнать, не провоцирует ли ципрамил сильных приступов астмы, чтобы рассказать, что та штука, о которой она просила меня узнать и которую, как обычно, я не сделал, действительно легко делегируется на аутсорс, и не помню ли я ее индекс, потому что paypalзапрашивает полные данные, и не могу ли я говорить громче, что-то шумит, и все же постарайся не повышать на меня голос, потому что

1.

...потом она уточняет, переведу ли я деньги прямо сегодня или даже чуть раньше с учетом разницы часовых поясов, потому что она не собирается менять свои планы из-за того, что я не могу приехать, знаю ли я, что бабушке очень тяжело, и мне следовало бы чаще звонить, а в такой снегопад хорошо бы я нашел время, чтобы помочь ей, и, к тому же, чувствую ли я себя потерявшим совесть от того, что она вынуждена напоминать об этом, и почему я не могу делать это так, как положено в нормальных семьях, где матерям не нужно напоминать, на каком-то повороте она бросает трубку, чтобы затем перезвонить, чтобы затем сказать, что ей не нравится это положение дел, нам стоит обязательно поговорить об этом, потому что это просто унизительно (или даже невероятно унизительно?), к тому же почему именно она вынуждена кормить моего пса, а еще он мешает ее планам, и, в самом конце, что она понимает, почему ты отказался от меня, потому что если даже собаку я не могу осчастливить, то — и к тому же она слишком хорошо знает мой характер, так что сомневается, что я хорош в постели — это, конечно же, не самое важное, но в Москве достаточно тех, кто совмещает эти важные вещи — умение гарантировать заботу, зарабатывать деньги и хорошо трахаться, так что, пожалуйста, переведи деньги поскорее, ты же понимаешь, что я хочу, как лучше — кто еще может сказать тебе правду, кто еще захочет продираться через заснеженные улицы мимо центрального телеграфа, чтобы сворачивать внутри подарочные открытки, которые не будут отправлены — электронной почтой или через центральный телеграф — разве в этой твоей Европе плохо с банкоматами? — и, знаешь, я все же думаю, тебе следует пойти в качалку.

Наконец, они оставляют меня со щенком наедине, в комнате с влажным бежевым светом сквозь каштан за окном. Шум, с которым они занимаются сексом в соседней комнате, паника и иногда ритмичное мигание в горле, когда слышу звуки матери, желание, чтобы ночь была глуше, открытое окно отпугивает редкой проезжающей машиной полосы ее голоса. После школы она говорит, чтобы я взял собаку и вышел из дома. Собакам обязан нравиться плотный людской поток и не возвращаться до вечера. Мы собираем каштаны, вдоль железной дороги гуляем к очистительным сооружениям, чтобы испачкаться, и вечером выслушать за это, но распрямляя движением легкие– когда это движение начинает быть похожим на быстрые полосы режущих предметов, мы сливаемся с мерцающими гаражами с цветными воротами, ржавым горизонтом оборвавших жилы подъемников. То, как не находить слова в карманах, только перекладывать каштаны из одного в другой, бросать их со всей силы вперед, когда твой пес не имеет желания кинуться за ними следом. Мы продолжаем до старого карьера, где я кидаю каштаны в воду, а потом мы возвращаемся, обращение, слова, фактура, его имя только в момент тактильного контакта, если я обнимаю шею, а я обнимаю его шею, только когда плачу в гладкий сгиб между окончанием уха и сильным мускулом, в остальном мы прогуливаемся бессловесно, потому что даже звук его имени – не отправляет его вперед, чтобы подобрать упавший в грязь камень каштана, который не раскалывается, не выбрасывает твердое ядро сопротивления или наслаждения от цельности намерений, блеклые слова в коридоре, когда мы осторожно протискиваемся в ванную, чтобы я вымыл ему лапы, холодный свет извивается под движением в будущее – все таких же редких машин – когда мы лежим головой к окну, зная, что ничего не переменится.

В другой такой же комнате ветеринар, никогда не работавших ветеринаром, пытается обнять меня после того, как пожелал мне хороших снов, никаких извивов света не доходит до нашего этажа, кроме монотонного сияния и войлочных теней кузьминского парка, и даже когда душный май, он пытается обнять меня, а я всегда ускользаю от этих объятий. Потом его мерный сон, потом вторая фаза сна, когда дыхание вздрагивает, пытаясь преодолеть завесу или пелену между нами, того, что могло бы возникать, находясь мы внутри какого-либо движения, я мучаюсь тактами его дыхания, каждый раз, особенно, когда он глубоко вбирает воздух, и особенно, когда идет полоскать рот от моей спермы, думаю о том, какой фразой стоит все завершать – там, когда я думаю о нашем расставании, я позволяю ему заснуть, обняв меня, или прижимаю его к этому расставанию, бессловесно впуская в него через спутанность линий дыхания, или не даю себе думать об этом – думаю о том, как омерзительно думать о расставании, вытирая его слюну с лобковых волос, или слушая, как он дышит мне в спину, уже опаздывающий на работу, уже встретивший рассвет. Его тело во сне освобождается от обязательств быть близко, и я откладываю его руку, потом смотрю в темноту стены, затем – курю на балконе, куда его дыхание не достигает меня, затем слушаю музыку на кухне, наушники соединяют меня с тем, что существовало до появления его дыхания, до появления моей мысли разорвать всякую связь с его дыханием, с тем, что протекало в пешем движении по Каретному ряду, а до этого – вдоль гаражей. На похороны я одел пса в пижаму – ту, которую купил ему после операции, когда с него сбрили шерсть, и ему было холодно даже от моих прикосновений.

Пижама спрятала большой некрасивый шов, который, наверное, первый начал распадаться, и под землей внутренности высыпались похожими на содержимое каштанов – полосами, линиями, изгибами – в полость его рубища; например, пересекая реку, я так же говорю с тобой теми предложениями, которые должны войти в мою парадную речь, если когда-нибудь мне придется тебе ее зачитывать, или, например, почему-то представляя тебя, чтобы спасаться от снегопада, в шляпе оксфордского магистранта, конечно, представляя, что это существует только для фотографии, только для того, чтобы я мог ее снять – например, существуя только для того, чтобы однажды кто-то мог оставить комментарии под этой фотографией; например, дети, которые могли бы быть усыновлены, или, например, конечно, мне просто приятно думать о тех успехах, которые оставлены в символической упаковке того, что развеялось, когда они начали реновацию, и ты говорил, что… и, так как наша связь существует только через некоторые диагнозы, которые не будут отменены, — отец тоже спрашивает про астму, не усиливается ли она, когда я делаю минет, — я говорю ему, что в общем-то мне не приходится делать минет по любви, а значит, я не испытываю волнения, и нет, астма не поднимается, — дальше отец звучит расстроено, когда помогает мне прикурить, он немного очарован возможностью моей смерти – не прямо сейчас – от какого-то романтического недуга, который поможет ему все прояснить – врожденное повреждение, набирающее силы с возрастом носителя, обуславливающее не только слабость дыхательного аппарата или нервной системы, но склонность к вялому жизненному пути и поиску поводырей в лице развратных французских и немецких мыслителей, желание изучать языки и работать с ними, игнорируя возможность обогащения, например, помогая родителю придумывать названия новых фармакологических средств, прогулки с собакой, а не с девочками, замкнутая пищевая цепь, переваривающая в первую очередь саму себя, и от этого рано обнаруженные проблемы с желудком, зарубцевавшаяся язва, которая в любой момент может открыться снова, чтобы вновь и вновь пачкать своими выделениями красивую родословную.

Мечта о табельном пистолете моего отца, цветом напоминающая густую пропасть, в которой он хочет научить меня подводной охоте с острогой, но мне жалко рыб, и я дожидаюсь его на берегу, играя с крабом; движение, растворяющееся в запахе йода и его словах о кольчатой структуре червей, спящих внутри рыбьих потрохов, о телах, ставших сообщающимся сосудом, например, с двумя другими сюжетами. Первый: мое желание прострелить себе руку, когда они вновь оставят меня одного и уедут на дачу, истекать кровью в мечте о помощи, истечь кровью к их возвращению, когда в восьмом часу от начала заката поздней весны я вынужден знакомиться с эссенциальным поворотом этой тоски. Второй: брат моей матери, простреливший себе бедро на охоте; дробь, повредившая нервную систему, его прочные кости, большие амбиции, как бы почти насквозь трехкомнатную квартиру в Хамовниках, и, больше всего, ожидание второго внука от первого сына, который появился, когда казалось, что большим амбициям не суждено сбыться. Смерть от гангрены в дорогой палате с не открывающимися окнами для защиты вдов от последствий аффекта, синее дрожание, с которым я навещаю его, при этом уже зараженный твоим присутствием, разговаривая с умирающим, я иногда думаю о тебе и о том, что ты рассказывал – о разговорах с умирающими – или наших разговорах. Мертворожденные близнецы, испачканные кровью своей матери, — единственный вопрос, считать ли их умершими порознь или умершими вместе. Конечно, конец этого сюжета тебе известен – «четырехлетний племянник взял на похороны большую резиновую змею. Он долго держался, и только когда гроб закрыли, и он положил змею на крышку — расплакался. Утыкаясь мне в живот, спросил, задохнется ли она — ему это важно — и я сказал «нет» ». Ритмичные удары отца, наказание за любой, даже самый полезный, обман, мужество правды, недоверие ощущениям. Потом – вечерняя прогулка, когда я никого не хочу видеть до границы с усталостью, затем тревожный сон, детство, повторенное до бесконечности, никогда не заканчивающееся время напоминания о мужестве правды, ритмичные шаги, игра с крабом, матовые блики на дуле его пистолета намекают на безопасность, такую же прозрачную, как другие матовые блики – презервативов, прослойки звуков между пассажирами пригородной электрички и стеклопакетов.

2.

Проезжая дорогой Данилова в «Человеке из Подольска», я вижу регулярную нехватку времени, когда двери в Царицыно закрываются слишком рано и отрезают часть стремящегося в электричку потока от возможности оказаться дома. Их стремления кажутся сомнительными, больше всего мне не нравится звук, с которым открывается кодовый замок на двери подъезда, и запах, который встречает меня внутри, подъем на третий этаж, ключ, который необходимо проворачивать, слова, которые меня ждут и слова, которые меня не ждут, в том числе слова, которых нельзя дождаться. Думая о твоих речевых особенностях, нахожу главной из них – попытку противопоставить свой аппарат коммуникации человеческой истории, то есть физиологической (а после филологической) последовательности нагромождений объектов насилия друг на друга, тяжесть, с которой один убитый придавливает другого, тем самым занимая некое место в иерархии тех, кто будет нарисован грубым скоплением темно-бурых мазков на полотне в честь массовой казни проигравших, и механической последовательности вторжений, одного городского ландшафта в другой, трений, которые неизбежно возникают даже при бережном контакте рукой вдоль линии возбуждения, насильственности поворота в сторону квартиры, где это впервые может произойти —- чувствуя, что эта речевая особенность никогда не позволит тебе разорвать мой покой признаниями (слова), даже зная, что этот покой сгущен ожиданием. Статья об иерархиях в современной русской литературе, не способность заметить мотивом и невидимый механизм коррупции в нервной системе. Этот голод, образованный отделением от кровавого движения истории, вроде бы – в том числе – провоцирует мое желание вскармливать тебя из собственной вены. Твое желание, которое я физически ощущаю заполняющим метр пустого пространства между нашими телами, делает тебя беззащитным, и у тебя краснеют уши и запотевают очки, неконтролируемые реакции организма, которые ты мог бы пресечь в самом начале, доставляют тебе удовольствием, в том числе, этим незнакомым (и, конечно, крайне и до предела знакомым) чувством беззащитности, оно кажется тебя проступающим сквозь холодную оболочку воздуха, входящим в зону арктического воздействия моего аппарата, —- не имея терпения, направляешь его в сторону ближайшего айсберга. Наслаждение, которое я испытываю от твоей беззащитности, от прозрачности, что ни один из моих шагов никогда не будет сделан в сторону твоей боли, иллюзия, что моих внутренних ресурсов хватит сделать тебя счастливым, сон в летнюю ночь, что ты целуешь меня в яремную вену. Дорога, проходящая вдоль Бульварного кольца, не будет завершена, но ты предлагаешь продолжить ее в виде длинных писем, которые удобнее твоему ритму, чем требующие скобок и упрощенного синтаксиса сообщения в фейсбуке или преодоление тревоги перед телефонным разговором. Очевидно – здесь, даже в этом слове – продолжаю следовать твоей просьбе. Слова признаний, которые могут быть избыточны, но даже они иссякнут, скорее всего, никогда не направленные напрямую, сливаются с твоей речью.