ЧТО СЛУШАЕТ
ИЛЮХА В НАУШНИКАХ
ПЕРЕД РАСПЯТИЕМ

По широким дворам мирным шепотом растекаются горькие слухи: Илюху, кореша моего, признали виновным по статье 951, и завтра — ровно в двенадцать часов дня — его должны будут распять. Мероприятие пройдет в холле местного ДК. Подготовки идут полным ходом. Пригласительное я как назло уже получил. Всё бы ничего, но о приговоре нужно сообщить всем знакомым. И я вообще не знаю, что Машке, например, говорить. Да вообще всем.

Достаточно всмотревшись в окно ментовки, а именно на обмотанную полиэтиленом голову Ильи, я встаю с импровизированной табуретки, закручиваю её обратно в вентиль, оглядываюсь по сторонам и, удостоверившись в отсутствии слежки, отправляюсь подальше от участка.

Слоняясь по улицам родных краев, несколько раз теряюсь в петле закоулков. Как всегда спасает журнальный киоск: если встать лицом к лицу продавщицы Зины, выглядывающей из оконца, то правее от нее располагается проход во двор, через который можно попасть в центр деревни. Там я, если что, живу.

Грязные дороги не дают покоя. Скользко. Под ногами назойливо трескается лёд. Чувствую я, как от этой дурацкой холодрыги изюмом морщатся пальцы. Перчаток нет. Настроение как у лучшего тамады. По пути мучает вопрос: что Машке-то говорить? Ну приду я сейчас к ней — ввалюсь в этот термитник, стрельну сигарету у сеструхи её, дальше что? «Маш, там короче Илюху взяли, завтра ему кранты, ты только не расстраивайся». А Машка-то? Пойдет же к нему. Легавые и её повяжут. И на крест, рядом с Илюхой. Уж пусть узнает после? Может, так будет лучше? И легче. Или наоборот? Вдруг она сгоряча меня сдаст. Подумает, что я Илюху подставил. Сложно.

Слышу визги соседских поросят. У соседей свиноматка же недавно родила. Бегают теперь эти маленькие истерично по двору. Одного мы с Илюхой по приколямбусу назвали Николаем. Это у нас пекаря с другого конца деревни зовут так. Пекарь Николай. Четкий мужик, заполцены нам пирожков наваливал. Вон маленький, мой любимый, Генка-извращенец. Прыгает на всех, ведет себя некрасиво, сами понимаете как. Почему Генка? Да потому что имя извращенское, странное. Ну да ладно, Бог этому имени судья. Вон свиноматка — еле-еле ходит, какая толстая! Я, конечно, не любитель всех этих треклятых милостей, но поросята хорошенькие. По глазам видно — добрые, честные. Не то, что мы с Илюхой, гниды последние. Или предпоследние, Бог этим гнидам судья. Вот бы мне поросенком стать... А смешные какие, посмотрите. Я спрашивал у них, соседей, когда, мол, в гости на ужин позовут, так они обиделись. И не разговаривают, не здороваются теперь. Интересные люди.

Мама уже дома. Первым делом спрашивает про Илюху. Говорю как есть.

— Что же это такое... А Машка-то как?

— Мам, да какая Машка, ты чего? Я ей ни слова не сказал. Не должна она знать, глупостей натворит. Ты тоже не смей чего болтать, я сам решу. Договорились?

— Сынок… Договорились. Будешь харчо?

— Мам, да какое харчо, к Илюхе пойду сейчас.

Мать трогательным взглядом даёт понять, что я, конечно, идиот ещё тот, и Илюха идиот, и вообще лучше бы она меня не рожала, а тетя Люба, покойная матушка Илюхи, своего отпрыска, как дед ей ворчливый и ныне покойный велел в молодости, утопила к чёрту собачьему.

— Прямо к нему?

— Да, мама, к нему.

Склоняет голову. Любила Илью как сына второго. В гости приглашала, Любку добрым словом вспоминала. Когда мы с пацанами соседскими пиздились, и Илье бровь расшибли, так она его перед Любкой прикрыла, подлатала. И на работу как-то раз помогла устроиться помогать сапожнику нашему. Пьянчуга ещё тот был, господин Василий III, но платил хорошо и всяким ништякам учил, например, косяк забивать. И представьте себе, всё это благодаря моей маме! Золотой человек у меня матушка, слов нет.

— Прощаться?

Она на меня в последнее время смотрит такими глазами, знаете, помойными. Расстроилась, когда Илюхи повязали. Даже не из-за того, что повязали. Из-за чего повязали. А что ещё делать? Кормиться в деревне, кроме развода скота и впаривания грибов лесных, нечем больше. Мы с Ильей ведь единственные, кто додумался до такого. Люди говорят, обманывали мы их. Возможно. Зато с каким энтузиазмом?

— Не знаю.

Мама обнимает меня, что-то там в плечо моё гудит, осторожно вручает шапку в руку и слегка натягивает улыбку. На дорожку, как говорится.

— Передай Илье, что...

— Мам.

С этим словами я выбегаю из дома. На улице незаметно стемнело. В голове тоже. Надо срочно в участок. От этой надобности мурашки по коже и чувство противного во рту. Тьфу. Волос. И зубы почистить забыл с утра. Да какие зубы-то? Илюха, дурак мой родной, во что мы с тобой вляпались... Как я без тебя? А Машка? А деревня вся как без твоих шуток, доброты непомерной? Помрем от скуки, не знаю. Илюха, назойливый ты шуруп. Не закручивайся ты только, прошу.

Спустя пару дворов я уже смотрю в окно на всё ту же обмотанную полиэтиленом голову. Только вырезы у рта и ушей. Сидит он там смиренно, думает о чем-то. О Машке? Или обо мне? Каится, выводы делает, считает? Может, не стоит его тревожить? Завтра ещё будет время зайти. Да, так и сделаю. Хотя, вдруг он ждёт? Ждёт своего лучшего друга, брата почти. Кого ему ещё ждать? Боюсь я, ломаюсь я.

Никому мы не хотели вредить. Просто денег подзаработать. Плевать, чистых или грязных — на какие-то настоящие нужды. На семью, например. С Илюхой лавку хотели открыть, продавать антиквариат. У нас с ним в подвалах куча завалялась. Например, дедовы ковры. Или господин Василий III нам когда-то подарил коллекцию маленьких игрушек из глины — таких дебильных, я хуею с них. Плёнок непроявленных у нас куча, что-то от мамы, что-то отец коллекционировал. Как-то странно всё это. Неужели я останусь один? В этой проклятой деревне, с этими проклятыми людьми.

Илюха мой там неподвижно сидит и, наверное, думает, как же тупо он всё просрал, какой же я мудак и какая же жизнь поганее поганки. Представляю лицо его не въезжающее. Сморщенное, моментами скрученное как платок с соплями. Он так на уроках математики думку включать пытался. Или когда в драке ему с локтя дали в морду, и он контуженный на корточки присел так элегантно недоумевающее. Смех смехом. Сидит Илюха неподвижно и думает.

Или не думает. Что-то у него из уха левого странное торчит. Беруши? Не понял... Ага, понял, вижу. Наушники с собой прихватил. Ничего себе! Илюха, конечно, везде изъебнется. Музыку, значит, слушает. Романтик.

Мне вот что интересно. Мы же с ним никогда не говорили об этом. Как-то мимо нас тема прошла — музыка. Лекарство для души, — в интернете вычитал. Мы, что наши знакомые на тусовках включали, то и слушали. Попсу всякую. Я никогда не думал плееры-хуееры покупать. И в первый раз вижу, чтоб Илюха в наушниках сидел.

Какую музыку он любит? Или, может, даже жанр нравится конкретный? Исполнитель? Наш шансон слушает или рэп заморский? Драмэнбейс этот лютый, что пацаны иногда в машине включают? Классическая шняга типа Баха, Бетховена и каких-то ещё греческих парней? И вправду... Что слушает Илюха в наушниках перед распятием?