ВЛЕЧЕНИЕ
К ГЕРАКЛИТУ

ОЛЕГ ЛУНЁВ










БЕШЕНСТВО

Золотой Телец чадит дымом, из его нутра доносится приглушённый голос. Что есть вера сегодняшнего дня? Сегодня человек ходит в храм в день церковного праздника, другой ходит, чтобы замолить грехи, третий идёт с просьбами, мечтами и желаниями, четвёртый чувствует тягу к чему-то, чего у него нет, но он пробует это отыскать там, где ещё не искал, пятый ходит туда за деньгами, шестой – чтобы деньги отдать. Каждый из всех живущих людей дал бы свой, немного уникальный ответ, любой из уже мёртвых людей дал бы свой, не менее личный ответ. Вместо ответа на вопрос, мы получили ответ на отсутствующий вопрос. Вера – это то, что является личным. Но из отсутствия мы можем получить присутствие, нечто подобное нам обещает сама религия. Вера сегодняшнего дня – это наброшенный на лампу кусок пыльной ткани, делающий свет приглушённым, более таинственным, более приемлемым. Весь белый свет.

Во что превращается религиозное чувство в моменте отсутствия любой оценки или приоритета. Оценка самого себя – это всегда диалог с неким авторитетом, человек религиозный в таком рассмотрении становится более ответственным перед собственным бытием. Но это не означает, что приверженцы той или иной конфессии более наполнены подлинным бытием своих жизней, и это не значит, что атеисты упускают нечто катастрофическое в своих безбожных жизнях. Вопрос веры следует оставить каждому решать или игнорировать самолично. Вопрос этики, связанной с верой и правом в самом серьёзном смысле слова – вопрос, который в моменте отсутствия авторитета и оценки задаётся сам собой, в особенности если вы чувствуете себя в некоторой степени ответственным перед собственным бытием.

Этичность поступка не может не быть относительной по той причине, что поступок, подлежащий взору этики - это неминуемо поступок, в котором есть две роли, и исполнитель одной из них более счастлив, чем другой. Мы не уничтожаем тем самым отвлечённую абсолютную мораль, мы оставили в покое вопрос веры. Мы сосредотачиваемся на секунде, в которую свершается ужасное или достойное памяти в веках. И мы понимаем, что сегодня категории оценки ужасов и величия не разрушены. Они могут быть смещены, они могут быть затуманены, они могут стать жертвой, но они остаются, и это снова вернуло бы нас к абсолюту, не оставь мы его на данный момент в покое. Мы можем прикинуться другими, надеть маски, солгать или лжесвидетельствовать даже перед самими собой. И мы можем делать это с весьма и весьма великой степенью дозволенности и бесстыдства перед лицами абстрактных, размытых, виртуальных судей. Наши судьи – это не ритуальные столпы из дерева, не мы их вытесали, наши судьи – это монотонный хор безликих незнакомцев, и потому наши деяния также приобретают привкус абстрактности, некоторой несерьёзности, репетиции.

Мы утратили нечто, что сами себе не хотим возвращать, ведь так мы были бы вынуждены вернуть и кое-какие старые обиды, вопросы, обязательства и другие серьёзные вещи, требующие контроля и ответа. Мы немного инфантильны и наше слово стоит немного меньше, чем когда-то раньше. Мы превращаем этику в отрасль чего угодно другого, лишь бы не столкнуться с Этикой лицом к лицу. Мы не терпим одиночества, мы сожгли исповедальные кельи, мы украдкой совершаем ритуальные пассы у символов, мы не ведём важных разговоров с серьёзным лицом или достаточно интимно. Мы не потеряли человеческого облика, не утратили человечности, нисколько. Мы просто утомились и нашли способ облегчить ярмо и ослабить узлы вериг. Не нам нас винить.

«Опавшие листья» могут быть действительно опавшими, они могут быть вечно зелёными, они могут не быть листьями вовсе, но назвать их так мы вправе. Имя слишком независимо от своего носителя, но виноват в этом не носитель, а именующий. Более того, всякая вина давно известна, потому все слова не скажут ничего, пока не сказано, что они должны говорить именно то, что хочет заставить их сказать говорящий. Самих слов недостаточно для понимания, нужны костыли и ограничения, слова значат слишком много либо не значат ничего.

Пренебрежение, но не слишком ярко выраженное, прикрытое приличием. Никакого напряжения, никакой точки кипения, только умеренность. Никакой экзальтации, никакого фанатизма, всякий фанатизм и экзальтация – только шаг и способ, но не действительность. Каждый жест заблаговременно безопасен, всякий опасный жест можно и необходимо обезопасить, вывести за пределы орбиты, повесить на несуществующей плахе.

Всё является работой, самой серьёзной деятельностью на свете. Ты действуешь, чтобы иметь возможность бездействовать, бездействие – это действие, направленное на сохранение себя в целостности при отсутствии необходимости действовать. Чтобы погрузиться в наслаждение, ты должен заслужить его, получить его, получить право у самого себя и других на это погружение. Наслаждение наслаждением – это то же самое, что процесс получения права на наслаждение, мы должны заслужить возможность сделать вид, что не обязаны служить.

В самом окончательном и последнем мы мечтаем о том, чтобы не читать слова и не различать оттенки сказанного. Мы мечтаем о главной роли в постановке свержения эона, мы мечтаем увидеть падающий с дерева лист в одиночестве, без слова, без названия процесса падения. Мы хотим сбежать в нечто, мы никогда не прекратим стараться, мы никогда не забудем абсолютное слово и сны о нём никогда не перестанут нам сниться.