ПЕЧАЛЬ

ДМИТРИЙ СМОЛЬНЫЙ





БЕШЕНСТВО

Жил да был обыкновенный старый господин, и вот он желал старости не встречать, а помереть в расцвете, так сказать, своих сил. Жил да был, горя не знал, окромя упомянутой идеи, работал в поте лица своего, спины, чего и говорить, не разгибал, головы не поднимал, лишнего не брал и вообще, стоит догадаться, достойный был гражданин, совершенная ячейка общества.

Выходя из парадной, проделывал все аккуратно: приоткрывал дверь, посматривал по сторонам, высовывал иной раз голову и глядел вверх — авось чего и упадет.

— Ух, город-рухлядь, — зло сквозь зубы говаривал наш господин, — ух, город-рудимент!

И выныривал, значит, из затхлой берлоги наружу. Затем он шагал по узким тротуарам исключительно поодаль от строений, едва ли не по поребрику, да поглядывал с подозрением на желтушные дома, и таким образом преодолевал рутинный путь к метрополитену, и спускался, держась за поручень, и учтиво приносил свои робкие извинения, доведись ему кого плечом задеть или чего похуже. Скоро, произведя все описанные действия в обратном порядке, старый господин с неудовольствием находил себя на рабочем месте, где он унывал день ото дня и получал за бесполезную тяготу приличную заработную плату.

— Ну-ка, посмотрите-ка на меня, — сокрушался наш господин, — куда же годен? Разве можно умирать стариком, ну? Скучно! Все скучно, и жить скучно, и помирать нелепо, и кто бы понял меня? Эти муравьи? — косился он на каторжников. — Муравьи! Муравьи, щелк да щелк, муравьи!

Вот как сокрушался наш товарищ своими долгими годами. Сокрушался-сокрушался, а горя, если с головою окунуться в прошлое, толком не знал, не испытывал и с ним не соприкасался. Было, однако, господину досадно, с какой-то докучливой физиономией он обращался временами к мутному зеркалу:

— Пусть так, пусть и эдак, но хуже бывает? Бывает, еще как бывает. А лучше? Ну, бывает ли лучше? Тоже бывает, но лучше — не значит хорошо, не значит честно и достойно, так вот пусть хоть так, пусть и эдак.

И после подобной процедуры часами мог сидеть над псалмом Давида, надзирая за прохожими из окна, или — если уж погода пасмурная — просто так, на табурете вокруг слоев обойной рвани. Еще очень он любил жечь спички и бросать их на пол, но оставим эту странность без внимания.

— Ну, может, и хотелось бы поучаствовать в каком-никаком деле, в благоприятном деле и не ради выгоды, но ради честной цели: быть плечом, щитом, карающим, что ли, мечом, если приспичит. Нужно дело, а дела и нет. Где взять такое дело?

Бывало порой окончательно, казалось бы, невмоготу, тогда целыми ночами он мог вопить в потолок:

— Скучно!

Делалось легче.

Текла его бездеятельная жизнь, минуя один глупый день вслед за другим, пока однажды по весне на его узенький балкон не прошмыгнула госпожа Печаль. Увы рутине, но в сию минуту старый господин наслаждался там безоблачной погодой, забивая фамильную трубку. Без промедления гостья взмахнула черненым крылом и улыбнулась крючковатым клювом:
— Здравствуйте, мой дорогой друг, я — госпожа по имени Печаль!

— Как это — госпожа Печаль? — хлопнул глазами ее дорогой друг.

— Вот так. Я госпожа, которую звать Печаль, — клюв чуть раздраженно щелкнул у белесого виска.

— А я, получается, старый господин, — почесал щетину старый господин. — И что же нам теперь с этим делать?

— Ровным счетом ничего — вот какое дело нам уготовано! Ничего не делать и честно следовать нашей цели, не ратуя за выгоду, — гаркнула госпожа Печаль и схватила несчастного старого господина за хилую руку. — Никакой вам дальше экспозиции; время безжалостно бежит, но мы его догоним!

— Какая еще Печаль? Вздор! Какая госпожа? Всем известно, кто здесь господствует, и это — я! — он в негодовании топнул ногой. — Прошу, конечно, прощения, но все, что вы мне балаболите, просто-напросто фарс!

— Никакой это вам не фарс, — наклонила головку Печаль, и ее тоненькая шея будто бы надломилась. — Сами вы — фарс. А я — маловероятная череда событий неопределенного характера. Господин, это ли не чудо, господин, вы ли не чудо? Не чуда ли вы ждали, господин? Прочь от всего и теперь — вперед!

Подумал-прикинул да вышвырнулся за ней с балкона наш удивительный персонаж, и под оханье соседей понеслись они вверх: высоко, сквозь ледяное полотно, тона, оттенки, атмосферы и цвета. Там, наверху, Печаль его предательски и с хохотом покинула, ястребом спикировав обратно, к пыльной земле и человеческому смраду, а старый господин так и остался в недоумении плескаться в кучерявом эфире. Пил он золотистую медовуху с солнечного блюдца и ел под мрачным покрывалом молочные звездочки. Вскоре и сам растворился в своей седине, стал незатейливым облачком и пустился в беспечное путешествие по небосводу, ехидничая порой капелью над чьим-нибудь балкончиком.
Жил да был обыкновенный старый господин, и вот он желал старости не встречать, а помереть в расцвете, так сказать, своих сил. Жил да был, горя не знал, окромя упомянутой идеи, работал в поте лица своего, спины, чего и говорить, не разгибал, головы не поднимал, лишнего не брал и вообще, стоит догадаться, достойный был гражданин, совершенная ячейка общества.

Выходя из парадной, проделывал все аккуратно: приоткрывал дверь, посматривал по сторонам, высовывал иной раз голову и глядел вверх – авось чего и упадет.

— Ух, город-рухлядь, — зло сквозь зубы говаривал наш господин, — ух, город-рудимент!

И выныривал, значит, из затхлой берлоги наружу. Затем он шагал по узким тротуарам исключительно поодаль от строений, едва ли не по поребрику, да поглядывал с подозрением на желтушные дома, и таким образом преодолевал рутинный путь к метрополитену, и спускался, держась за поручень, и учтиво приносил свои робкие извинения, доведись ему кого плечом задеть или чего похуже. Скоро, произведя все описанные действия в обратном порядке, старый господин с неудовольствием находил себя на рабочем месте, где он унывал день ото дня и получал за бесполезную тяготу приличную заработную плату.

— Ну-ка, посмотрите-ка на меня, — сокрушался наш господин, — куда же годен? Разве можно умирать стариком, ну? Скучно! Все скучно, и жить скучно, и помирать нелепо, и кто бы понял меня? Эти муравьи? – косился он на каторжников. – Муравьи! Муравьи, щелк да щелк, муравьи!

Вот как сокрушался наш товарищ своими долгими годами. Сокрушался-сокрушался, а горя, если с головою окунуться в прошлое, толком не знал, не испытывал и с ним не соприкасался. Было, однако, господину досадно, с какой-то докучливой физиономией он обращался временами к мутному зеркалу:

— Пусть так, пусть и эдак, но хуже бывает? Бывает, еще как бывает. А лучше? Ну, бывает ли лучше? Тоже бывает, но лучше – не значит хорошо, не значит честно и достойно, так вот пусть хоть так, пусть и эдак.

И после подобной процедуры часами мог сидеть над псалмом Давида, надзирая за прохожими из окна, или – если уж погода пасмурная – просто так, на табурете вокруг слоев обойной рвани. Еще очень он любил жечь спички и бросать их на пол, но оставим эту странность без внимания.

— Ну, может, и хотелось бы поучаствовать в каком-никаком деле, в благоприятном деле и не ради выгоды, но ради честной цели: быть плечом, щитом, карающим, что ли, мечом, если приспичит. Нужно дело, а дела и нет. Где взять такое дело?

Бывало порой окончательно, казалось бы, невмоготу, тогда целыми ночами он мог вопить в потолок:

— Скучно!

Делалось легче.
— Здравствуйте, мой дорогой друг, я – госпожа по имени Печаль!

— Как это – госпожа Печаль? – хлопнул глазами ее дорогой друг.

— Вот так. Я госпожа, которую звать Печаль, — клюв чуть раздраженно щелкнул у белесого виска.

— А я, получается, старый господин, — почесал щетину старый господин. — И что же нам теперь с этим делать?

— Ровным счетом ничего – вот какое дело нам уготовано! Ничего не делать и честно следовать нашей цели, не ратуя за выгоду, – гаркнула госпожа Печаль и схватила несчастного старого господина за хилую руку. – Никакой вам дальше экспозиции; время безжалостно бежит, но мы его догоним!

— Какая еще Печаль? Вздор! Какая госпожа? Всем известно, кто здесь господствует, и это – я! – он в негодовании топнул ногой. – Прошу, конечно, прощения, но все, что вы мне балаболите, просто-напросто фарс!

— Никакой это вам не фарс, — наклонила головку Печаль, и ее тоненькая шея будто бы надломилась. – Сами вы – фарс. А я – маловероятная череда событий неопределенного характера. Господин, это ли не чудо, господин, вы ли не чудо? Не чуда ли вы ждали, господин? Прочь от всего и теперь – вперед!

Подумал-прикинул да вышвырнулся за ней с балкона наш удивительный персонаж, и под оханье соседей понеслись они вверх: высоко, сквозь ледяное полотно, тона, оттенки, атмосферы и цвета. Там, наверху, Печаль его предательски и с хохотом покинула, ястребом спикировав обратно, к пыльной земле и человеческому смраду, а старый господин так и остался в недоумении плескаться в кучерявом эфире. Пил он золотистую медовуху с солнечного блюдца и ел под мрачным покрывалом молочные звездочки. Вскоре и сам растворился в своей седине, стал незатейливым облачком и пустился в беспечное путешествие по небосводу, ехидничая порой капелью над чьим-нибудь балкончиком.
Текла его бездеятельная
жизнь, минуя один глупый день
вслед за другим, пока однажды по
весне на его узенький балкон не прош-
мыгнула госпожа Печаль. Увы рутине, но
в сию минуту старый господин наслаждался
там безоблачной погодой, забивая фамильную
трубку. Без промедления гостья взмахнула
черненым крылом и улыбнулась
крючковатым клювом:
Иллюстрация: Таня
Прыставка