550 РУБЛЕЙ

ЕВГЕНИЙ ДОРОЖИН






БЕШЕНСТВО

ЧАСТЬ 1: ВОДКА
И МАКАРОНЫ
Я уверенно шел, нет, бежал, по улице. Свет желтел, грея мерзоту и слякоть, а многоэтажки плыли и сочувственно провожали мою спину. Шаги отражались эхом от стен. В кармане потрескавшейся дерматиновой куртки я сжимал 550 необходимых рублей. Я шел, нет — бежал...

Было странное чувство обмана, но будто все на своих местах, вроде и грустно, но, кажется, счастливо, может быть даже здорово, а вдруг все это навсегда. Моим двигателем был сумбур, я приближался к магазину. Открыл железную, приглашающую в любое время суток, дверь, ввалился внутрь, меня обдало запахом престарелой женщины, перегаром и теплом.

— Майя Кирилловна, здравствуйте!

Я здоровался с женщиной, волосы которой были насыщенно-красными, до дешевизны. Оторвавшись от журнала, она наставила на меня линзы своих очков, под которыми желтели сухие, чуть подведенные глаза. Она улыбалась в эту умалишенную ночь, в эту ночь улыбались, наверное, вообще все, кто чувствовал хоть немного жизни и энергии в своем обедневшем от износа сердце. А я стоял у кассы. Майя неторопливо, подтягивая хлопковые штаны из разряда клеш, двинулась на рабочее место, встав за кафедру кассы, она вопросительно приподняла подбородок. Я вдохнул воздуха и начал:

— Майя Кирилловна, мне бутылку водки, пачку синего Элэма, упаковку макарон и фарша не первой свежести, – закончив, я выдохнул остатки кислорода и почувствовал, как ноги мои подкосились.

— Дорогой мой, сегодня шикуем? – она задала этот вопрос слишком размеренно, слишком спокойно, так спокойно, что хаос, скрываемый характером вопроса, нельзя было не принять во внимание.

Я замялся, в желании спрятаться глазами нырнул под прилавок, там спала собака, не оставившая мне места. Вдруг захотел сказать, что получил зарплату, но к тому времени ее не платили уже третий месяц, начав задыхаться я лопотал, что получил деньги по наследству от, преждевременно-скончавшейся, тетки моей мачехи. Майя Кирилловна спокойно глядела в меня все это время, медленно пережевывая жвачку, которой, наверное, уже третий час отроду. Когда я закончил она спросила:

— Пакет возьмешь?

— Возьму пакет, — я растерялся в улыбке.

Полез в карман за рублями достал вспотевшие пятьсот, и мятые пятьдесят, положил бережно на прилавок. Я стоял и колотил пальцами по дереву, Майя формировала заказ, что-то напевая. За грязным от пьянства окошком снова начало мокреть и дождь принялся долбить по жестяному подоконнику, я был расстроен, или счастлив, на самом деле мне было трудно сказать наверняка, мне вообще было трудно говорить.
— Пять сотен тридцать четыре с тебя.

Она вернулась к кассе, увидела деньги и прищурилась:

— Это последние?

— Так точно.

— Где взял?

Я молчал, стоя смирно, уповал на господа Бога, хотелось вознестись вверх и схватиться за пятку самого Христа, лишь бы все это закончилось, лишь бы умерло, чтобы чертов мир дальше катился бесконечным чертовым колесом против часовой стрелки.

— Был в Зверинце сегодня? — эта женщина впервые выглядела так грозно, я решил сдаться и мысленно бросил попытки схватить пятку Христа, за которую так хотелось держаться.

— Был, они заплатили.

— Сволочи вы, всем скопом со своими наследствами из Зверинца, ради последней водки и макарон по флотски, продаете им волю, генералам-главнокомандующим.

Я смотрел в пол, Майя резко махала пальцем близ моего носа, пудра осыпалась с ее щек, кожа под пудрой была красной.

— Что приказали?!

Я молчал в ответ.

— Что приказали?!!

Все еще молчал, я почувствовал, что губы мои кривятся, Майя Кирилловна начала расплываться мокрым образом. Цербер поплыл, я чувствовал, что по щеке моей проехалась слеза, а за ней двинулся в смертный путь целый конвой. Я горько плакал, нет – остро рыдал.

— Говори, гнусная сволочь! Говори! Говори! Говори!

Ноги отказали, совсем отказали, и я сел, скорее бухнулся, на пол. «Говори!» – она орала, я перестал слышать, и звенело только «Гори!» звонким колокольчиком, подзатыльничком, несчастной оплеухой по ушам, щекам, шее… а хотел я только курить, выпить водки, да отужинать макаронами, только и всего… Всего и только…

— Говори! – крик достиг апогея.

— Жизнь отдать.

Майя Кирилловна, в попытке не рухнуть на тот же пол, что и я, оперлась руками на прилавок и медленно сползла, для меня она будто исчезла. Я стремительно поднялся, сгреб уже отсчитанную сдачу, схватил пакет и выбежал из магазина… Нет, скорее, я ринулся прочь.
ЧАСТЬ 2: ЗВЕРИНЕЦ
И 550 РУБЛЕЙ
Днем было пасмурно, хмуро. Я бесцельно шатался по городу, периодически пересекаясь с такими же как я. Мне не хотелось говорить с кем-либо, а кому-либо не хотелось говорить со мной. Дождь только кончился, мне казалось уже, что кончилось все. Что можно сказать, когда проводишь свое время так? Можно сказать, спасибо, что ты проводишь его не, пожираемым червями, трупом в земле. До следующей подачки шесть часов двадцать восемь минут, дождусь ее и поем досыта. Я двинулся в сторону Хлебного Места, чтобы занять очередь за подачкой и получить ее максимально раньше всех. Мне не хотелось ждать, мне не хотелось ходить, я думал о том, чтобы лечь прямо на полпути к Месту, может я и не думал вовсе, может мне лишь казалось. Когда я прибыл на хлебное место, там уже лежали трое, заросших щетинистым мхом мужчин, лет тридцати, они лежали на голой земле, разговаривая о чем-то, не тихо, не громко. Я был не первый. Лег чуть поодаль них и провалился в сон.

Черным-черно в этих снах, безграничных, страшных, заставляющих голодать. Я жду, здесь, там, на земле, на кровати – мне все кровать, мне все кровати здесь, что нары. Я человек, которому все – постель, человек звучащий гордо, восемьдесят процентов слез на одно тело, медленно увядающее в потугах получить зарплату… Зарплату с цепких рук, зарплату с огрубевших рук… Был или не был? И сколько минут до подачки нам увядать здесь, на мокрой, плодородной земле, так бесхозно раскинувшейся тут на территории Зверинцевой империи… Шесть, шестьсот, шестьдесят девят… надцать… дробь три, пункта два… Сто семьдесят восьмого огоньларедеф аноказ, статьи, может, седьмой… Все одно, проще удавиться и перестать кружиться в этой дикой пляске… Но… Хочу я быть дальше, нет, вернее, хотел бы быть… «Молодой человек… Молодой человек, вставайте… Молодой… Человек».

Я чудом разлепил глаза, предо мной стоял мужчина в черном костюме прекрасного пошива, в белых медицинских перчатках, готовых будить меня настолько настойчиво, насколько это возможно. На плече повязка, синяя, с черной птицей, человек из Зверинца.

— Поднимайтесь, подачки сегодня нет.

— Как нет?!

Я приподнялся с земли, обернулся, людей на хлебном месте уже не было, я видел одну, уверенно-ковыляющую, фигуру вдали, она двигалась неестественно быстро. Мужчина в костюме ждал, время ждало приговора, я совсем оголодал в момент. Мужчина сказал мне подняться.

— Так, вы уверенно стоите? От имени зверинца, лично уведомляю вас, что мы не имеем более средств, чтобы исправно финансировать ваши подачки, – я начал падать, – стойте, стойте, держитесь, у нас есть прекрасная альтернатива всем страждущим. Держитесь, эта альтернатива достойна.

Мужчина достал из кармана маленький листок, протянул его мне, и сказав, что там я найду все, что нужно, удалился.

Так я оказался совершенно один на Хлебном Месте, с бумажкой альтернативы в моих руках. Мне не хотелось ее разворачивать, но меня заставляло внутреннее, она была сложена вчетверо, так, что мне казалось, что складыванием ее занимался самый педантичный человек в мире. Я сел на землю, разложил ее перед собой, она была почти что пустой, лишь одну строку на ней занимал адрес. Я поднялся и побежал.

Ветер в тот день был ужасный, гадостный, божий хлыст для таких как я. Я бежал и видел, как некоторые тоже бегут, а некоторые шагают, быстро, наверное, по мере своих сил. Все потрескавшиеся, все в дырках, в двухстах одеждах, в трехстах надеждах. И все чувствовали, звериный дух, кто первее – тот сытее, кто первее – тот без боли, кто наглее – тот король. И бежал я, думая, непрерывно, о том, что ждет нас вместо подачек? Бумага привела меня к зданию, оно все тонуло в ампире, оно так и давило монументальностью, за всю мою жизнь, его двери впервые были открыты мне. И мне говорили, двери: «Войди же и останься счастлив от созерцания», я бежал в сам Зверинец.

В здании упорядоченно слонялись люди в черных костюмах, с папками, бумагами, розовыми, серьезными лицами. Я пытался вытянуть хоть одно лицо из безграничного потока, но они вырывались. Я понял, что не могу пройти в нужный мне кабинет, люди слонялись слишком плотно, слишком раздраженно. Стук каблуков, крики, сквернословие, я в эпицентре, сквернословие, крики, стук каблуков. Они шли по моим ногам, я вращался вслед за их волей. Все… Кто первее – тем сложнее… а затем была темнота.

Я открыл глаза, в кабинете, на меня, недоумевающе, смотрели люди с голубыми повязками на которых красовались медведи. Я хрипел:

— Подачка, альтернатива… Уже, скорее…

Они переглянулись. Изрекли, что мне скорее нужно в крысиный отдел. Меня подняли с пола, новые руки в белоснежных перчатках и снова бросили на растерзание человеческим хаотичным потокам. В этот раз поток принес меня точно туда, куда нужно… В кабинете меня оглядели, спросив:

— По какому вопросу? – я не успел раскрыть рта, – Вы поддерживаете власть? Мы можем оплатить вам ваш выбор на следующем избрании, или вам назначено участие в демонстрации или митинге?

— Нет, мне бы… Подачке альтернативу…

Женщина с повязкой, на которой красовалась золотая крыса изрекла: «Вы не туда пришли, вам в свиной отдел». Меня вынесли, и бросили в поток, который отнес меня, еле дышащего прямо к свиньям. Я упал в двери, но меня тут же подняли белые перчатки, тут же отнесли на трибуну, на ней шатались шестеро таких же, увядших в поисках… Остальные трибуны в момент заполнили люди в черных пиджаках с синими повязками. Раздался стук деревянного молотка, голос сверху начал вещать.

— Заседание свиного совета номер три тысячи сто сорок пять объявляем открытым! Дела об альтернативе подачкам, – Каждое слово было настолько громким, что било по голове, наша трибуна то и дело вжимала головы в плечи. Свиной совет посмеивался, наблюдая за нашими кривыми от страха и растерянности лицами, – В качестве ежедневных подачек, наш совет предлагает вам принять единовременную выплату в размере 550 чертовых рублей и катиться отсюда рука об руку с самим Господом Богом. Размер выплаты не обсуждается, заявки на повторные выплаты не принимаются. Время на обсуждение условий выплаты: двадцать секунд… Условие выплаты таково: гражданин получающий выплату обязан смиренно признать авторитет, мудрость руководящих отделов Зверинца, а также необходимость реализации широких, геополитических амбиций Зверинца, всюду пропагандировать идеи Зверинца, отдать свой последний голос за бессменность и стабильность доминирующей ступени пищевой цепи, а также исполнить последний приказ в знак услуги в счет будущих 550 рублей. Граждане изъявляют согласие?

Около трех секунд вся наша трибуна стояла молча, пока, стоящий справа от меня дед не выкрикнул: «Мы согласны», за ним начали орать все. Он толкал меня локтем, приговаривая: «Потеряешь ведь свои пять сотен, что делать будешь? А так, макароны себе сделаешь, да не абы какие, а по-флотски, водочки возьмешь! Кричи с нами, идиот, Кричи!!! Кричи-и-и-и-и!!!». И я закричал, протяжное «А-а-а-а!», кричал так, чтобы слышали все представители С. С., потому что хотелось кричать, рвать волосы на голове. Было странное чувство обмана, но будто все на своих местах, вроде и грустно, но, кажется, счастливо, может быть даже здорово, а вдруг все это навсегда. К нашей трибуне потянулись люди с килограммовыми пачками документов. Предо мной хлопнули о стол шесть кило договоров, прописанных мелким шрифтом, голос сверху озвучил, что необходимо подписать все, без исключения, листы, мы принялись за работу.

Мой желудок уже давно переваривал сам себя, мы закончили с подписями уже поздней ночью, все это время свиной совет молча наблюдал за нами, а мы скрипели ручками, выводя свои скромные имена, когда мы завершили, голос сверху начал:

— В силу согласия каждого участника с противоположной стороны, считаю уполномоченным Свиной Совет, озвучить приказ для получивших альтернативу подачке. Ровно в девятнадцать часов завтрашнего дня, все вы отдадите жизнь в честь Зверинца, дабы стать героями Звериной Империи посмертно. С подробностями умерщвления вам будет объявлено в восемнадцать пятнадцать дня на Хлебном Месте. Заседание свиного совета объявляю закрытым. Раздался звук молотка, а люди начали выходить из зала.

Я стоял и колотил пальцами по дереву, Дед справа рыдал нечеловеческим голосом, что-то вопрошая. За шатающейся от истерик трибуной снова было тяжело стоять и слезы принялись неразборчиво заливать пол вперемешку со слюной. Я был расстроен, или счастлив, на самом деле мне было трудно сказать наверняка, мне вообще было трудно говорить.