ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ИМЕНИ КАРЕЛА ЧАПЕКА

Маленькие, плохо поставленные драмы, не поместившиеся на страницах книг неизвестных нам писателей. Палитра их красок имеет довольно посредственный размах: от тёплых цветов одинокого загнивания до холодных цветов немых конфликтов. Эти драмы происходят каждый день, в жизнях миллионов людей, даже когда всё, казалось бы, идёт по накатанной. Однако, они кажутся им до абсурдности бездарными постановками, и люди закрывают на них глаза, будто не тратили деньги на билет в партер.

Очередной спектакль в Драматическом театре имени Карела Чапека¹ был представлен и сыгран одним драматургом. Парень по имени Евгений, лет двадцати, потрёпанный и заросший. Его веки были окружены широкими тёмными мешками, однако, они нисколько не давали голодному блеску в его глазах померкнуть. Они, наоборот, создавали контраст, делая его взгляд ещё пронзительнее. Движения его были быстрыми и уверенными, но в них чувствовалась тяжесть.

Несмотря на то, что зал был полон, в нем стояла почти гробовая тишина. Время текло медленно, а начало спектакля явно запаздывало. В последнюю минуту свет начал плавно угасать, погрузив зрителей в полный мрак. Тишина превратилась в гробовую. Двустворчатое полотно занавеса начало расходиться в разные стороны, чуть нарушая симметрию движения и периодически совершая слабые рывки.

Стоя в правой части сцены, актер пытался пронзить глазами темноту зала. Он медленно начал двигаться, сцена плавно затемнялась, пока его тело не облил столб яркого света из прожектора. Свет двигался вместе с ним, лишая его тени и обнажая контраст его глаз. Он остановился. Еще раз пройдясь по темноте взглядом, он начал говорить: «Здравствуйте, меня зовут Евгений. Пожалуйста, не уходите, пока не дослушаете до конца».

После того, как его громкий, глубокий голос разорвал тишину, настала пауза. Он сделал два кратких шага назад. Ещё один луч света озарил декорацию дверного проёма, находящуюся за ним.

Прожектор, освещавший Евгения, угас. Раздался тройной стук. Дверной проём чуть пошатывался, актер шагнул к нему из темноты и, попав в луч света, начал свою драму: «Мне было страшно возвращаться. Я не хотел. Пожалуйста, не режьте меня скальпелем своего взгляда, я не выдержу больше!»

Настала пауза. Он оторвал от пола свои глаза и озлобленно произнес: «Я не оправдал ваших ожиданий, мама… Папа, поверь я сделал всё, что мог… Мне очень стыдно…»

Он всё-таки прошел сквозь дверной проём, упав на колени и обратив свой, теперь уже измученный взгляд наверх: «Не корите же меня в моей чёрствости и безразличии!»

Его лицо кривилось от горя. Зал задался бурными овациями, прерывая игру.

Выждав тишины, актёр поднялся с колен и продолжил, сложив ладони на груди:
«Я игнорировал вас потому, что мне всё осточертело, — он зашёлся в диком, нечеловеческом смехе, разводя руки. — Но я скучал по вам, дорогие мои! Как я скучал, вы не представляете». С губ его лилась желчь усмешки. Она стекала на его белую льняную рубашку. Он начал давиться, затем упал на пол, тут же пытаясь подняться, и, смотря вверх на своих мнимых собеседников, протянул им дрожащую руку. Из зала донеслось будто бы единое «ах!» выражающее всеобщее волнение, смешанное с напряжением. Что-то животное промелькнуло на лице актёра. Он поднялся на одно колено, протянул свою руку к невидимому образу и произнёс: «Позвольте целовать ваши руки». Зелёная желчь продолжала сползать вниз. Парень покрывал мысленные руки мерзкими, скользкими поцелуями, и на выдохе, шепча скороговорками, произносил слова благодарности. Затем он резко вскочил, оскалив зубы в некотором подобии улыбки.

«Мама, ты помнишь? Когда я был мальчишкой, — он безумно смотрел в тёмное пространство зала. — Я мечтал стать великим…»

Зал зашёлся в смехе и аплодисментах. Актёр медленно давил смех сквозь мясорубку своих зубов и когда он стал ужасно громким, зал стих.

Столб света, внутри которого стоял актёр, погас, а в момент, когда он снова залился, актёр стоял уже на левом краю сцены, тянув руку к своим зрителям. «Пожалуйста, мама, простите меня за мой эгоизм…» — он закрыл лицо руками и начал рыдать. Свет погас.
В темноте, как по команде, разлилась волна аплодисментов тысяч роботизированных рук, покрытых силиконом. Мужских и женских. Столб света вновь осветил актёра. Тот стоял на середине сцены на коленях, с раскинутыми руками. Он напоминал распятие. Динамики роботов² разом выдали приглушённое «ох!»

Актёр тихо сказал: «Дорогие, любимые родители…»

Желчь снова полилась ртом сквозь его отчаянную мольбу. С пронзительных глаз лились слёзы: «Примите меня назад! Пожалуйста… Я не хотел уносить с собой последний хлеб, последние деньги…»

Он царапал лицо руками, упав на землю и забился в крике. Крике, который разрывает все – пространство, время и воздух.

Зал рыдал единым порывом. Маленькие механические аппараты давили слёзы на силиконовых лицах. Динамики в унисон воспроизводили сотни совершенно разных голосов, и всё это смешивалось в единую массу. Свет погас.

Когда свет снова ударил столбом, обтекая мокрое тело актера, тот уже стоял у дверного проёма, опираясь на него рукой. Одежда его блестела от скользкой желчи, волосы мокрыми прядями спадали на его лоб. Он поднял взгляд на уровень глаз мысленного образа и, выпрямившись, процедил сквозь зубы: «Так вот значит как».

Свет резко погас, будто щелчком.

Раздался выстрел…

Около минуты в помещении стояла тишина. Затем механизмы в едином порыве подняли, начавшие аплодировать, силиконовые тела. Динамики принялись работать вразнобой, выдавая различные слова и междометия в стиле «браво!», «вау!», «потрясающе!». Роботы залились диким аудио-механическим экстазом, и так длилось на протяжении десяти минут, как будто бы циклами.

Актёр так и не вышел на поклон.


  1. Карел Чапек — один из самых известных чешских писателей XX века, прозаик и драматург, фантаст.

  2. Слово «робот» было придумано именно им и впервые использовано в пьесе «Россумские универсальные роботы» 1920 года.