×

авТОриТАриЗМ
куЛЬтуРЫ

олЕГ
луНЁв-кОРобСКий

В далёком и жарком июле Роман Смирнов, главный редактор фэшн-зина «Боюсь Вирджинии Вулф» высказался в своём эссе «Авторитаризм лучшее, что случалось с русской культурой» о том, что современная российская культура находится в «интересном положении»: с одной стороны, она никак не может решить, что с собой делать, а с другой виновато в этом некое в меру безликое историческое путешествие, отмеченное для нас авторитарным ярлыком.

В ответном эссе Олега Лунёва-Коробского (которое является ответом именно на первую часть размышлений Романа, вторую часть эссе Олег не берёт в счёт; тем не менее, прочитать его можно здесь — прим. ред.) речь идёт о том, чтобы не спешить с ярлыками, потому что сам ярлык — некое обязательство, имеющее и последствия, и (по убеждению его автора) ясные и конкретные причины для наличия этого ярлыка. Очевидно, что само прояснение сути ярлыка уже будет содержать ответ на вопрос: «Годится ли?» Или нет. Смотря кто и как будет прояснять.

Как бы то ни было, положение интересное. Главное, чтобы за разговором не затёрлась сама рефлексия и скрывающийся под её проявлениями живой процесс.

Честно говоря, весьма нелепо ощущать себя пытающимся выстроить структуру текста, чья единственная мысль очень проста. Но сделать это следует потому, что в противном случае (в случае существования просто короткого тезиса) теряется смысл того, о чем идет речь и здесь, и в тексте Романа.

Я исхожу из мысли, что искусство становится искусством только когда мы наслаиваем на нечто существующее дополнительный слой (рефлексии, словесных конструкций, визуальных или любых других образов). Что Кант назвал бы «игрой творческих сил»: «Воспринимая произведение изящного искусства, следует сознавать, что это — искусство, а не природа»; что Аристотель назвал бы «мимезисом» (подражанием).

Вряд ли мы станем называть искусством великолепный закат. Это достаточно банальная вещь, но она важна для выстраивания моей мысли.

Попробуем представить себе авторитарный режим, который запрещает людям смотреть на закаты. На этом основании мы могли бы выстроить связный художественный образ. Из прочувствования заката (как тонкого психологического феномена) вытекает все, что может вытекать из достаточно сложного феномена при помощи человеческой способности к рефлексии. Мы можем ввести на просмотр заката пошлину и выстроить высказывание о капитализме; или ввести в изначальный тезис другое условие. Например, вместо пошлины — запрет на просмотр закатов до определенного возраста или даже запрет, основанный на гендерных различиях: мужчинам положено смотреть на закат не чаще двух раз в месяц, а женщинам — в два раза больше.

Из одного достаточно сложного феномена можно (пользуясь тем, что для простоты я назову фантазией или воображением) создавать многочисленные прочтения этого феномена. Вероятно, и до этого момента все достаточно просто.

Более интересным становился бы разговор, если я предположу, что реальный закат нам не доступен, а я всегда пользуюсь некой технологической копией (А. Уайтхед) или интерпретацией (Ж. Деррида), чтобы видеть закат. Здесь для меня весьма шаткий мостик, расходящийся к тому же в разные стороны. В самом общем виде, речь идет о том, чтобы считать язык как пишущийся в данном тексте такой технологической интерпретацией или нет. Короче говоря, усложнять ли себе жизнь, или отбросить вопрос о подлинности заката. Думаю, культура вряд ли может позволить себе отказаться от такого вопроса и остаться актуальной. Напоминаю, что мы говорим в самом широком смысле. Чтобы наметить тезис, заставляющий выписываться этот текст.

Итак, мы имеем антропоморфную договоренность о том, что видимый мной закат — подлинный закат. Я не стану спрашивать, единственный ли он из возможных для нас, не спрятан ли под ним, как более ярким, другой, более тонко устроенный, искушающий меня назвать его более подлинным и истинным…

Возвращаясь теперь к авторитарности, я должен в определенной степени признать, что это слово только кажется узким термином. Я не смогу вытеснить из контекста политический вектор в любом случае, а спорить о политическом в искусстве уже давно не требуется (А. Бретон).

Таким образом, утверждать, что авторитарность для искусства — это некий каталитический агент, это все равно, что считать, что наличие в небе заката — это каталитический момент для поддержания существования неба. Как будто не будь закатов (видимых нами, абсолютно подлинных или нет — не важно), я рисковал бы не видеть неба. Принимая такое утверждение, я все равно могу сказать, что закат дополняет видение неба. Без заката образ неба был бы беднее. Я могу подставить другую пару слов и сказать, что тезис о том, что авторитарность делает культуру богаче, чрезвычайно сложно оспорить на таком широком уровне.

Таким образом, я хочу сказать следующее: авторитаризм для русской культуры — это в определенном смысле действительно каталитический агент, и без тех или иных зверств не было бы тех или иных ответных художественных реакций на него. Здесь был бы очень интересен вопрос о том, а были бы нужны нам художественные рефлексии этих зверств без самих зверств? Это увело бы нас в сторону от темы, но можно попробовать подумать об этом отдельно (С. Сонтаг).
⇄⇄
Образ с закатом и небом не случаен. Он оправдан вот почему: небо и закат — это достаточно широкие образы, более-менее подходящие для разговора на таком широком поле. Небо и закат — ярко художественные феномены, легко встраивающиеся в контекст искусства.

Образ неба и заката несет основную к данному моменту мысль, которую я представляю верной: соотношение авторитаризма и культуры в свою очередь хорошо соотносится (в качестве, конечно, иллюстрации) с соотношением неба и заката. Мы можем проследить включение феномена заката в феномен неба, ведь без неба как основания для заката не было бы и заката. Но в то же время закат не обязан всем своим существованием небу, ведь без солнца, атмосферы определенного состава и т. д. не было бы заката, который я имею здесь в виду.

«Авторитаризм» пронизывает культуру, которую он «авторитаризирует». «Авторитаризм» сказывается и на смежных культурах. «Авторитаризм» — это не то, что помогает культуре или тормозит ее. Это некий агент, который мы должны учитывать исторически в том числе, когда говорим о культуре. Прочие векторы разговора заставили бы нас уточнять многие вещи, вроде солнца, состава атмосферы и т. д. Соскальзывая в узкий разговор о русской культуре, мы вступаем в такие споры уточнений и их оправданностей. Мыслить о русской культуре как зависящей от авторитарного агента в ней в достаточно весомой мере (чтобы игнорировать при этом тот факт, что куда большее влияние на русскую культуру оказывает, например, экономико-финансовый поток или же импортируемые из других стран продукты культуры) — это, прибегая к образу неба, все равно, что решить, что наш закат все-таки не столь однозначно надежный, и нам следует проверить его на подлинность.

Я говорю о неком здравом смысле, который заставляет нас быть либо предельно точными, ограничиваясь анализом авторитаризма в русской культуре, либо расширять взгляд, и включать в него масштабы образов закатов и неба.

Гиперболизируя личное ощущение от музыкантов в метро до введения их в текст, Роман подставляет на место условного неба условный технический инструмент — психологическую установку определенного настроения. Прочитывать русскую культуру как изголодавшуюся по счастью — это вполне встраивается в разговор о закате и способах его репрезентации, то есть в разговор об узком технологическом агенте, дающем нам одну из интерпретаций заката. Мы здесь не увидим сам закат, мы увидим закат, изголодавшийся по счастью.

Но вряд ли будет большой вольностью утверждение, что изголодалось по счастью и все остальное, то есть, все те, кто смотрит на закат через другую, не русско-культурную оптику. В противном случае (если мы отрицаем, что все «делают это»), мы рассыпаем по полу все, и приходим к утверждению, что мы не только не смотрим на закат, но вообще ничего не видим, будучи при этом людьми. Это не значит, что закату присуща черта вызывать в нас тоску по счастью. Это значит, например, что смотреть на закат — это нечто созвучное ощущению тоски по счастью. Мы подходим к известному взгляду на бытие как на некую «заброшенность» (М. Хайдеггер).

Но это только часть тезиса, заставляющего меня писать этот текст. Я могу убрать «заброшенность» и взять другое слово, включающее в себя этот некий тоскующий-по-счастью коннотат (Г. Фреге). Потому что этот коннотат присущ мне, человеку как его оператору. Тоскливый музыкальный мотив вкупе со зрелищем заката окажет недвусмысленное влияние на любого человека, будь он существом из сферы влияния русской авторитарной культуры или нет. Я уподобляю теперь небо музыке. И это также верно, как уподобление феномена неба слову, которым мы его называем.

Так или иначе, разговор о предмете рано или поздно будет построен в предельно категорической форме «или-или» (С. Кьеркегор). И поэтому я вижу более «авторитарным» здесь вопрос и разговор о том самом антропоморфном агенте, который на наших глазах превращается уже давно в нечто не укладывающееся в эти простые игры с подстановками (Л. Витгенштейн).
⇄⇄
Я задал почти в самом начале необязательный вопрос о подлинности и инструментарии. Без ответов на такие вопросы мы вряд ли достигнем единого понимания неба, заката или культуры. Без них мы даже вряд ли удовлетворительно попробуем это сделать, не испытывая укола совести от того, что мы «забросили» нечто, оставив его испытывать (допусти мы такую возможность) эту самую «заброшенность». Полагаю, вопрошание, не учитывающее эту «заброшенность» возможно, если оно оформлено как продукт искусства. Речь о разграничении компетенций, если дать волю снобизму. Художник отвечает на вопрос немного иначе и немного раньше. Философ отвечает (пытается) на вопросы, превращающие вопросы художника в риторические вопросы.

Где граница между реальным зрелищем заката, его технологической репрезентацией и прямым экспортом образа заката нам, минуя реальный, минуя возможность подтверждения или опровержения реального заката? Есть ли нечто под названием «закат» вообще? Куда более тяжелый камень в город, нежели «авторитарность» происходящего периода и вытекающего отсюда влияния на язык, психологию слов о нашем предмете.

«Авторитаризм» русской культуры — это интересный предмет для анализа, при том весьма мало или, скорее, однообразно рефлексируемый. Но теперь вряд ли «авторитаризм» — это то, что делает русскую культуру особенной, что бы мы ни понимали под особостью. Можно списать такой вывод на мое личное предубеждение о неадекватности разговора о неком особенном, исключительном и т. д. до тех пор, пока не прояснен язык для такого разговора и пока у нас нет договоренности о том, что такое «особое».

Мы остались у разбитого корыта, неуверенные в закате над головой. Но ведь куда важнее подумать, не отнимут ли сейчас корыто, пока мы запрокинули голову, верно? Для начала можно попробовать посмотреть по сторонам.