кто боится вирджинии вулф?
я боюсь вирджинии вулф

казнь текста









от романа смирнова

Я говорю:
Текст – это искусство
Я делаю текст
как искусство
Я не имею в виду, что весь текст – искусство, нет.
Равно как не любые звуки есть музыка и не любая краска, нанесённая на поверхность, есть живопись,
НО,
Текст может,
Он способен быть искусством,
И всё, чего я хочу – просто дать пример.
Ты спрашиваешь меня:
«Текст материален?»
Текст – Модильяни?
Текст с матерями?
У меня есть мечта создать однажды такое искусство, которое бы затрагивало все, понимаешь,
все органы
чувств
Мне мало.
Мне бывает чертовски мало.
Того, что уже существует:
фотографии
живописи
музыки
смотреть
слушать
читать
смотреть
смотреть
слушать
смотреть
смотреть
слушать
читать
читать
смотреть
смотреть
слушать
читать
смотреть
Конечно, есть
фильмы
В фильмах есть
музыка, текст и кадры
Много кадров
И много фильмов
Но фильм нельзя попробовать на вкус
Нельзя понюхать
Понимаешь, о чем я?
Чем пахнет «Ожидание» Мессина?
Чем пахнет «Фарго»?
Чем пахнет Полли Магу?
Какие они на вкус?
Я хочу, чтобы
Новое искусство поглощало меня полностью
Сжирало меня
Сжевало меня
Хочу, чтобы всё это было
СИЛЬНО
Но пока
Я останусь с текстом
И, наверное, поэтому
Ты спрашиваешь меня:
«Чем отличается современная литература от классической?»
Ничем
В большинстве своём это копии
копий
копий
копий
копий
копий
копий
копий
копий
копий
Многие мои знакомые уже на третьем десятке бросают читать художественную
литературу
И не потому что они идиоты,
а потому что им
СКУЧНО
Безумно скучно
Но они боятся признаться в этом себе
Боятся выглядеть некультурными
БОЖЕ!
С виду авторы, пишущие в 2010-х, отличаются от авторов пишущих в 1840-х, но это
Дряхлая
Гнойная
Видимость
Меняются сюжеты, меняются проблемы и эстетика, но это
Всё равно что менять имена персонажей
Всё равно что нумеровать страницы римскими цифрами вместо арабских
Не меняется сущностно
НИ-ЧЕ-ГО
Литература остаётся одной и той же
НИЧТО
Одной
и
Той же
Не меняется её главная составляющая:
сам
ТЕКСТ
Я не вижу никакой игры слов, никакого насилия над языком, никаких новых по типу
метафор, никаких моментов, прочитав которые, я мог сказать:
«Чёрт возьми! Я никогда бы не смог так написать»
Нет ничего,
НИЧЕГО
важнее, чем это
Чем чувство неповторимости текста
Многие почему-то любят вспоминать мои строчки
«Труп культуры обвели мелом,
И я вижу
Контур культуры»
Это было несложно придумать, но и в контркультурах
Я не вижу
даже
ЭТОГО!
И ты спрашиваешь меня:
«Текст сейчас – это жизнь или смерть?»
И ты знаешь,
Я ответил бы:
СМЕ
Х
Деррида говорит, что письмо, значит, и текст как результат письма, одновременно уничтожает и воссоздаёт автора
Я покорен
Покоен
Я полностью,
с ним согласен
Все эти люди,
Что цитируют меня,
Что постят постеры и открывают открытки с моими фразами
Без указания авторства,
Уничтожают
Меня
«Бог умер, но Россия до сих пор скидывается на похороны»
«Я хочу о том, как рычу тебя»
«На стыке Дали и Ван Гога рождается вандализм»
В нашем уравнении
«Текст + Роман Смирнов»
остаётся один только текст
Он вытесняет
Меня
Людям не нужен
Я
Им нужен текст
Я всегда буду хуже и бесполезней,
Но текст всегда,
Поверь мне,
Всегда
Будет
Моим
Таким, каким
Я
хотел его видеть
И в этом смысле
Он восставляет меня
И кроме того, я согласен и с Хайдеггером
В том моменте, где он говорит, что творение есть сущностно жертва, на мой взгляд,
Его слова максимально близко нависают над мокнущим телом истины
На каждый свой текст,
На проклятые 400-700 слов я трачу по 10, иной раз по 20 часов чистого времени
На полтысячи слов!
Ради
ЧЕГО?!
Ради нескольких десятков тысяч просмотров в мире,
Где живёт семь с половиной миллиардов людей?
Зачем?!
Даже не думайте спрашивать меня об этом…
Ты спрашиваешь меня про текст. Спрашиваешь, можно ли его приручить
Обручить?
Наручить?
Заручить?
Выручить?
Я точно знаю одно:
Большинство носителей языка лишь носят его, но
НЕ
владеют им
Всё равно, что
таскать за спиной гитару…
Можно знать два-три аккорда и песни Цоя, а можно быть Джимми Пейджем и Джимми Хендриксом
То же самое с языком
И я вижу
Люди сегодня почти не владеют русским
Скорее, он ими владеет
Ставит их в рамки
И заставляет писать
Точно так же,
Как до них писали другие
В этом смысле ни Достоевский, ни Диккенс, ни Селин, ни Хантер С. Томпсон не владели языком
Где их игра слов? Где их страсть? Где эти фразы, которые хочется повторять снова и снова?
Снова и снова
Снова
Снова
Снова
Снова
Снова
Снова и снова
Снова и снова...
«Добрым буржуа»,
как говорил Ортега-и-Гассет,
мои слова могут показаться кощунственными и самонадеянными
«Сука! Как же он бесит!»
Нормально
Я знаю, что это нормально
Эти люди привыкли создавать себе идолов
Они занимаются этим со времён верхнего палеолита
И каждый раз
Будто бы
Забывают,
Что каждое великое имя – конструкт,
Что каждое изобретение однажды должно устареть.
Люди очень привыкли воспринимать
ТЕКСТ
Как носитель сюжета и описаний
Но кино и театр справляются с этим лучше
Намного лучше
«Просто задумайтесь. Что лучше: смотреть один двадцатиминутный ролик иксарта
или читать двадцать страниц эротического рассказа с тем же сюжетом?
На что лучше мастурбировать?! На искусство
НАДО
мастурбировать!
Метафоры, афористичность и неожиданные ходы –
в
ЭТОМ
настоящая сила текста…»
И ты спрашиваешь:
«Текст – это следствие нехватки счастья?»
Возможно
Я не умею специально делать больно людям, но иногда я искренне желаю им смерти
Каждому насильнику, каждому расисту, каждому неисправимому гомофобу,
каждому неисправимому сексисту, каждому агрессивному идиоту, но их смерть
Не наступает
Они самодовольны
и
счастливы
Продолжают делать больно
другим
Продолжают считать себя правыми
И я вижу это
я
НЕНАВИЖУ
это
Они дышат и думают, их сосуды пульсируют, их лёгкие раскрываются, их желудки переваривают еду, и я…
Не получаю то, что хочу
И в этот момент
Я несчастен
Максимально несчастен: я ощущаю собственное бессилие
И чёрт возьми, мне бывает страшно оттого, что я искренне желаю гибели этим людям
Я бьюсь, я бьюсь, я боюсь…
Страх – чуть ли не перманентное моё состояние
И мне страшно
Даже сейчас
Страшно
Признаться в этом
Я боюсь
ОЧЕНЬ
многого, но больше всего
Людей
Вокруг
Ты наверное знаешь, что Эдвард Олби увидел фразу «Кто боится Вирджинии Вулф?» на зеркале в баре в Нью-Йорке, наверняка, в каком-то туалете, то есть…
Просто представь себе парня, который ссал, оперевшись рукой о стену, и вдруг подумал:
«Бля! Кто вообще боится Вирджинии Вулф?»
Когда-то я прочитал эту пьесу и через несколько лет вдруг понял:
«Чёрт, это же я! Я боюсь Вирджинии Вулф
Даже её. Меланхоличную субтильную асексуальную интеллигентку…»
Да!
Я боюсь…
Боюсь Вирджинии Вулф.